Я развернул руку к центральному проектору, и над кругом вспыхнула трёхмерная карта мультивселенной — та самая, которую Гелиос строил из данных моих экспедиций и которую я смотрел теперь по десять раз на день, как смотрят на рентген собственной опухоли. Красные зоны нестабильности расползались по ветвям вероятностей, сливаясь, прорастая друг в друга.

— Смотрите. Зоны нестабильности объединяются в резонансный каскад. Модель даёт девяносто шесть часов — плюс-минус четыре — до полного коллапса квантовых барьеров между реальностями. Не война. Не катастрофа. Растворение самой ткани, на которой вышиты все наши миры. После этого не останется даже квантового эха того, что существовало. Абсолютное ничто — вот с чем мы соревнуемся в скорости.

Совет погрузился в молчание — то плотное, вязкое молчание, в котором слышно, как двенадцать древних разумов перебирают и отбрасывают возражения. Я понимал их. Межреальностные технологии были запретной зоной этой цивилизации, и запрет держался не на догме — на шраме. На инциденте тридцатилетней давности. На проекте «Вселенная-2».

О котором Совету предстояло сейчас узнать правду.

— Что вы предлагаете, доктор Грюберг? — наконец спросил Аркус.

Я глубоко вдохнул. Тройной объём лёгких — и всё равно воздуха не хватило.

— Единственный способ остановить каскад в оставшееся время — стабилизировать одну из реальностей, сделав её фокусной точкой всего квантового поля. Собрать энергию распадающихся ветвей и направить её на поддержание одного устойчивого мира. Создать квантовый якорь, который удержит структуру от окончательного распада.

— Одну из реальностей, — медленно повторила Лита. В зале стало очень тихо. — А остальные?

— Они исчезнут, — сказал я. Слово упало в тишину, и тишина его не смягчила. — Растворятся в пене нереализованных вероятностей, отдав свою энергию якорю. Мы не можем спасти все ветви — энтропия каскада уже превысила суммарный стабилизационный потенциал. Но одну — можем.

Зал взорвался.

Несколько членов Совета вскочили; хвосты били по полу, и совершенная акустика превращала эти удары в раскатистый гул, похожий на приближение обвала.

— Немыслимо! Это геноцид целых цивилизаций!

— Кто дал вам право распоряжаться судьбой бесчисленных существ?!

— Это противоречит всем принципам нашей науки! Нашей этики! Нашего вида!

Я стоял в центре бури и не защищался. Потому что каждое из этих обвинений я уже предъявил себе сам — ночами, над картой, глядя, как гаснут ветви. Я знал наизусть все аргументы обвинения. Беда была в том, что я знал и приговор по альтернативному делу.

— Если мы не примем решение, — сказал я, когда шум пошёл на убыль, — погибнут все миры. Включая наш. Включая те, что мы могли бы спасти. Бездействие — это тоже выбор, уважаемый Совет. Самый удобный. И самый катастрофический.

— Даже если допустить вашу безумную арифметику, — проскрипел с дальнего кресла Крондак, старейший из старейших, существо, помнившее, по слухам, эпоху до Великого Пробуждения; его чешуя давно потеряла цвет и напоминала старую кость. — Какой мир назначить якорем? По какому праву мы решим, что наша реальность достойна жизни, а другие — квантовой пены? Взвесим души? Посчитаем головы? Или просто выберем себя, потому что выбираем мы?

Вопрос был капканом, и Крондак знал это. Любой ответ «потому что мы» рушил мою позицию морально. Любой ответ «бросим жребий» — практически.

— Прежде чем доктор ответит, — вмешался представитель инженерного департамента, массивный рептилоид с медной чешуёй по имени Ворргат, — Совет обязан рассмотреть альтернативы. Первая: эвакуация. Перебросить население в стабильную ветвь до коллапса.

— Куда? — спросил я. — Все доступные ветви входят в зону каскада. Это как эвакуироваться из каюты тонущего корабля в соседнюю каюту того же корабля. И даже будь у нас цель — навигатор переносит одного носителя за цикл. Девяносто шесть часов. Восемь миллиардов жителей. Арифметику закончите сами.

— Вторая альтернатива: частичная стабилизация. Удержать несколько ветвей меньшей мощностью.

— Считали, — я вывел на проекцию столбцы расчётов Гелиоса. — Распределение стабилизирующего потенциала между двумя и более якорями снижает устойчивость каждого ниже критического порога. Два полуякоря не держат ничего. Это не жадность, уважаемый Ворргат. Это топология. Каскад можно остановить только одной точкой полной концентрации — или не остановить вовсе.

— Третья, — Ворргат не сдавался, и я уважал его за это. — Ждать. Возможно, каскад затухнет сам, как затухали флуктуации после Великого Схождения.

— После Великого Схождения флуктуации затухали одиннадцать лет, — сухо сказала Изария со своего места, не вставая. — Экстраполяция текущего каскада даёт полный коллапс за четверо суток. Сравнение некорректно.

Ворргат медленно опустился в кресло. Альтернатив не осталось — остался только вопрос Крондака, висящий над залом, как занесённый секатор: по какому праву?

У меня был третий ответ. Самый дорогой.

— Потому что наш мир — оригинал, — сказал я. — А я могу это доказать, поскольку сам создал главную из копий.