Тишина, наступившая после этих слов, была уже иного сорта. Не совещательная — предгрозовая.

— Тридцать лет назад, — продолжал я, и собственный голос доносился до меня словно с расстояния, — я запустил эксперимент «Вселенная-2»: полномасштабную симуляцию альтернативной эволюции, мира с доминантой приматов. Эксперимент вышел из-под контроля. Симуляция самостабилизировалась и обрела статус независимой реальности — со своими законами, своей историей и миллиардами сознательных существ. В момент сбоя моё сознание раскололось: половина осталась в этом теле, половина воплотилась внутри созданного мира и прожила там жизнь, не помня ничего. Инцидент с синхрофазотроном, катастрофа «Квантового моста», парадокс «Уроборос» — всё это следствия того давнего раскола. Совет вправе судить меня за это. После. Если будет кому судить.

Двенадцать пар зрачков смотрели на меня, и я видел, как за ними идёт лихорадочный пересчёт: слухи тридцатилетней давности, странности профессора Грюберга, приписки центрального интеллекта — всё вставало на места с отвратительным щелчком.

— Продолжайте, — глухо сказал Аркус.

Я вывел на проекцию сравнительный анализ квантовых сигнатур.

— Сигнатура нашей реальности уникальна: она не имеет прототипа. Все прочие исследованные линии — включая человеческую — демонстрируют признаки производности: наследуемые паттерны, следы копирования, опорные структуры, указывающие на источник. Наш мир — единственный, чья подпись ни на что не опирается. Расчёты подтверждены независимо лабораторией профессора Изарии.

Изария — сухая, немолодая, с графитовой чешуёй — поднялась в дальнем секторе круга и произнесла ровно четыре слова:

— Методика корректна. Вывод подтверждаю.

И села. За тридцать лет я не слышал от неё фразы длиннее — и никогда не был так благодарен за краткость.

— Вы предполагаете, — Лита подошла к проекции вплотную, и в её голосе профессиональное любопытство боролось с ужасом, — что нестабильность производных миров закономерна? Что копии обречены конфликтовать с оригиналом за право быть?

— Возможно, — кивнул я. — Или мы наблюдаем направленный процесс. Есть признаки того, что мультивселенная не просто разрушается — она трансформируется. Как будто кто-то перебирает конфигурации. — Я обвёл взглядом круг. — Три цивилизации, которые я посетил, называли этих «кого-то» одним словом: Наблюдатели. Совету стоит привыкнуть к этому слову. Подозреваю, оно ещё прозвучит в этом зале.

Дебаты длились одиннадцать часов.

Я не буду пересказывать их целиком — да и не смог бы: к исходу шестого часа квантовые флуктуации усилились настолько, что у троих членов Совета началась темпоральная дезориентация, и заседание дважды прерывали для медицинской стабилизации. Крондак голосовал против до последнего — и в своём последнем слове сказал то, что я запомнил дословно: «Мы выживем, доктор Грюберг. Но я не уверен, что после такого выживания мы останемся теми, кто заслуживал выжить». Лита голосовала «за» с закрытыми глазами. Аркус — последним, и его «за» прозвучало так, будто из него вынули позвоночник.

Семь против пяти. Решение принято.

Мне выделили всё: ресурсы, персонал, полномочия чрезвычайного уровня. И девяносто шесть часов превратились в восемьдесят одну.

Следующие трое суток слились в один нескончаемый монтажный гул.

Куполообразный зал Института — тот самый, где полтора месяца назад взорвался «Квантовый мост», — расчистили за шесть часов и превратили в сердце операции. По периметру развернули десятки рабочих станций; элита научного сообщества Сидера-Прайм, ещё вчера подписывавшая петиции против «безумца Грюберга», теперь калибровала приборы под моим руководством, потому что квантовые аномалии за окнами убеждали лучше любых петиций. Воздух звенел от напряжения — электрического и иного: реальность в зале становилась пластичной, инструменты порой на мгновение теряли твёрдость, а один из техников клялся, что его отражение в полированном кожухе отстало от него на полсекунды.

В центре росла конструкция, похожая на перевёрнутую пирамиду из сверхпроводящих кристаллов. Под её остриём, направленным вниз, в пол, как игла в сердце мира, располагались три пьедестала. Кристалл Улья. Накопитель океана. Семя Древних. Решётки пирамиды были сориентированы так, чтобы сплести излучение артефактов в единую интерференционную картину — линзу, способную собрать энергию гибнущих ветвей и сфокусировать её в якорь.

Эрр’Шайн не отходил от расчётного контура вторые сутки. Иссхта вела сенсорную секцию, разговаривая с датчиками ласково, как с норовистыми животными. Крогг молча пересобрал энергетическую развязку трижды — и на третий раз довёл потери до нуля, что считалось теоретически недостижимым.

А Гелиос считал. Непрерывно, безупречно, вежливо. И один раз — за девятнадцать часов до срока — сказал мне то, чего я не заказывал: