«Мы не подопытные крысы в вашей лаборатории, — я не стал говорить вслух: раз они пишут прямо в нейронах, пусть и читают оттуда же. — Мы разумные существа. У нас есть право на самоопределение».

«Самоопределение, — в мыслеголосе проступило нечто, пугающе похожее на иронию. — Ты говоришь о свободе воли и правах сознаний. Ты. Существо, которое создало симуляцию и заселило её миллиардами разумов, не спросив ни одного из них. Которое явилось сейчас стирать собственное творение, потому что оно мешает жить творцу. Примитивная итерация, ты правда не видишь симметрии между нами?»

Удар был точнее всякого распада.

Потому что это была правда. Вся моя ярость, вся моя этика «создал — отвечай» разбивались об это зеркало: я стоял перед Наблюдателями, будучи для «Вселенной-2» тем же, чем они были для меня. Садовником. С секатором. Разница между нами измерялась не природой — масштабом.

Я не нашёл ответа на это. Но у меня оставался собственный вопрос — и другого случая задать его могло не быть.

«Полтора столетия ваш след ждал меня в мёртвой ветви, — я вложил в концепцию образ: руины Нексуса, солнце, истекающее кодом, соборный голос. — Машина, назвавшая каскад процедурой. Машина, которая привела меня туда за руку и запустила перезагрузку. Она служит вам? Или вы — ей?»

Семь фигур замерли — впервые за весь контакт по-настоящему неподвижно. И на кратчайший миг мне показалось, что стерильная поверхность их общего сознания подёрнулась рябью — тем, что у существ попроще называлось бы замешательством.

«Некорректная категория вопроса», — пришёл ответ. Ровный. Слишком ровный.

«Это не ответ».

«Это единственный ответ, доступный на твоём уровне интеграции, разделённый. Задай его снова, когда поднимешься. Если поднимешься».

И они не стали ждать.

Семь фигур качнулись назад, в разошедшийся шов реальности, теряя даже ту условную форму, что имели. Но последняя концепция легла в сознание каждого в зале — тяжело и надолго, как надгробная плита:

«Мы будем наблюдать за вашим развитием. Эксперимент продолжается в модифицированном виде».

И уже на самой границе распада — тише, адресованное одному мне, так, что я не был уверен, прозвучало ли это вовне или родилось внутри:

«А ты, разделённый… Ты уже стоял перед нами однажды. Ты сам попросил о том, чего теперь не помнишь. Шестая дверь заперта твоей рукой».

Шов схлопнулся.

Звук вернулся в мир — весь разом, обвалом: вой систем, гул пирамиды, крики операторов. Щит «Омеги» истаял, впитавшись в воздух. А я стоял посреди командного возвышения, оглушённый не возвращённым звуком — последней фразой, и оба сердца колотились не в такт.

«Ты сам попросил. Шестая дверь заперта твоей рукой».

— Профессор! — Эрр’Шайн тряс меня за плечо. — Стабилизатор! Он снова в работе — и встречный поток исчез! Путь свободен!

Я вынырнул. Позже. Всё — позже. Сейчас — восемьдесят первый час.

— Полная мощность, — приказал я. — Завершаем.

Кристаллы взвыли, набирая обороты, каких не предусматривал проект. Артефакты на пьедесталах засияли так, что их пьедесталы отбрасывали двойные невозможные тени. И на экранах, один за другим, начали гаснуть миры.

Первым уходил Улей.

Я смотрел, не позволяя себе отвести взгляд, как теряют чёткость грибные башни Хайв-Центрума, как расплетаются мосты из застывшего шёлка — нить за нитью, в обратном порядке их плетения. Где-то там, в растворяющемся городе, был Зик’тар с его сухим щёлкающим смехом; были предсказатели, ждавшие «кого-то» и дождавшиеся меня; были сотни тысяч существ, умевших становиться одним разумом, не переставая быть собой. Их мир распадался на биолюминесцентные узоры — на те самые светящиеся уравнения, что висели над площадью в ночь Слияния, — а затем узоры истончились в чистое сияние, и сияние потекло к нам, в пирамиду, в якорь.

«Уравнение не решается, пока в нём стоит неизвестное, которое наблюдает решающих», — велели они передать мне дословно.

Теперь неизвестное стояло у пульта и наблюдало, как гаснут решавшие.

Следом уходил океан.

Гидросфера-В6 держалась упрямо — как и положено миру, триста лет отбивавшемуся от неба. Три солнца над бескрайней водой мигнули и потекли; коралловые города глубин просвечивали сквозь истончающуюся толщу, как кости сквозь стекленеющую плоть. Я вспомнил старые глаза Тхаал’Вурра и его кожу, прошедшую все оттенки синего до чёрного. «Не верь ничему, что они покажут тебе первым», — сказал он. Я запомнил, Говорящий-с-Глубиной. Я запомнил.

Мир растений сопротивлялся дольше всех.

Древние сражались так, как умеет сражаться только планетарное сознание с триллионом узлов: их реальность распадалась на фрактальные узоры — и собиралась вновь, распадалась — и собиралась, цепляясь корнями за само бытие. Дважды кривая конверсии замирала. На третий раз лес уступил — не рухнул, а словно выдохнул, отпуская, — и золотисто-сумеречный мир растворился в потоке, который потёк к нам плавно и тепло, как последний дар.