На пьедесталах один за другим гасли артефакты. Кристалл Улья потемнел и стал просто камнем. Накопитель океана застыл мёртвой ртутью.

Семя Древних потускнело — но, я видел это ясно с командного возвышения, не погасло. В его сердцевине продолжала тлеть искра. Слабая. Терпеливая. Живая.

Я никому об этом не сказал.

И наконец очередь дошла до Земли.

На главном экране проступили знакомые до боли очертания континентов. Ночная Атлантика в оспинах огней. Купол Нео-Нью-Йорка. Проекция укрупнялась, словно прощание требовало деталей: улицы моего детства за куполом; крыша, с которой я смотрел на руины старого мира сквозь треснувшее стекло противогаза; Северная башня, этаж сто семнадцать, панорамное окно, у которого я стоял с латунной зажигалкой тысячу жизней назад.

И лаборатория. И человек у пульта встречного стабилизатора — уже отключённого, уже бессмысленного. Он не суетился и не отдавал команд. Он стоял неподвижно и смотрел вверх, в точку, из которой на его мир глядел я.

Наши взгляды встретились — в третий раз. Через рушащийся барьер, через встречные потоки энергии, сквозь смерть его вселенной. И в этот последний миг между нами протянулось то, чему я не подберу названия ни на одном из моих языков: не мост, не нить — узнавание такой полноты, какая возможна только между двумя половинами одного целого. Я почувствовал его ярость. Его бессилие. Его невозможное, непобедимое упрямство — то самое, наше, вытащившее мальчишку из трущоб и ящера из посредственности.

Он не отвёл глаз до конца.

А потом медленно, очень спокойно поднял правую руку — и я увидел, что в стиснутом кулаке он держит что-то маленькое, латунно блеснувшее в свете гаснущих ламп его гаснущего мира. Большой палец лёг на крышку. Щелчок — я не мог его слышать через мёртвый канал, но услышал всем телом. Крошечный язычок пламени встал над кулаком, ровный и упрямый, последний огонь последнего человека, — и горел, пока было чему гореть.

— Прощай, — прошептал я, когда последние фрагменты человеческой реальности истаяли в потоке света, текущего в остриё пирамиды.

Зал молчал. Сотня учёных стояла, опустив головы, и даже приборы, казалось, вели себя тише необходимого.

— Процесс стабилизации завершён на девяносто девять процентов, — произнёс Гелиос в эту тишину. — Базовая реальность закреплена. Остаточные флуктуации в пределах нормы. Резонансный каскад остановлен.

Кто-то заплакал — со свистом, по-рептилоидному. Кто-то засмеялся и осёкся. Иссхта сползла по стойке сенсорной секции и осталась сидеть на полу, глядя перед собой.

А я опустился в кресло на командном возвышении и понял, что не чувствую ничего, кроме исполинской, космической пустоты — как будто вместе с чужими мирами из меня выкачали и что-то моё собственное, занимавшее куда больше места, чем я думал.

Стабилизация заняла ещё почти трое суток — выравнивание, гашение остаточных волн, тысяча процедур, которые я выполнял руками, потому что руки хотя бы были заняты. Я не спал и почти не ел. На исходе третьих суток Эрр’Шайн молча поставил передо мной контейнер с горячим и сел рядом.

— Мы сделали это, — тихо сказал он. — Квантовое поле в норме. Наш мир спасён.

— Ценой всех остальных, — ответил я. — Каждый из которых был единственным. Улей. Океан. Лес. Земля. Четыре способа быть разумным, четыре способа быть живым — переплавленные в наш фундамент.

— Ты не можешь винить себя. Без якоря они погибли бы все — и мы вместе с ними. По крайней мере, их энергия теперь в нашем мире. Их эхо — в нашей структуре.

— Знаю. — Я смотрел на погасшие пьедесталы. — Но я думаю о нём. О человеке, которым я был. О жизни, которую я там прожил, — она ведь теперь существует только в моей памяти. Единственный экземпляр. Без резервной копии.

Эрр’Шайн помолчал. Потом неловко, по-мужски, положил когтистую ладонь мне на плечо:

— Память — тоже форма существования, Максимилиан. Пока ты помнишь тот мир — он не исчез полностью.

Я накрыл его ладонь своей. Мы сидели так с минуту — два уставших ящера посреди спасённого мира, — и я думал о том, что в любой вселенной, в любом теле, под любым именем этот человек оказывался рядом в самую худшую минуту. Хоть какая-то константа в моей мультивселенной.

Перед тем как подняться, я сделал ещё одну вещь — тихо, между делом, пока зал жил своей послепобедной суетой. Подошёл к пьедесталам, снял с третьего потускневшее Семя Древних и убрал его в герметичный пенал на предплечье — в тот самый, где когда-то лежала латунная зажигалка, а после кристалл Улья. Пенал памяти. Пенал вещей, которые я не готов отдать энтропии.

Искра в сердцевине семени качнулась мне навстречу — я почувствовал это подушечкой пальца, сквозь чешую, сквозь герметик: слабое, терпеливое тепло. «Мы будем с тобой, когда ты встретишь Наблюдателей», — обещали Древние. Они ошиблись только во времени глагола.

Потом я поднялся и подошёл к панорамной стене.