— Ками! — мой крик рассекает пляж. Я бегу, обжигая пятки об песок. Но это такая мелочь, если учесть, как печет в груди.

Васька бежит за мной, люди оборачиваются.

Первым из воды выныривает этот придурок. А когда мое сердце почти останавливается — и моя девочка! Мокрая, испуганная, дрожащая, но живая. Я хватаю её, прижимаю к себе, ощущая, как её маленькое тело бьет крупной дрожью в моих руках. У неё содран локоть, оцарапана коленка, а на бедре уже проступает синяк. Но, конечно, это пустяки по сравнению с тем, что могло бы быть.

— Мамочка… — хнычет она. — Я не видела…

— Всё хорошо. Ты не виновата. Всё… всё хорошо… — шепчу я, укачивая её, как младенца. И больше всего нуждаюсь в том, чтобы кто-то и меня пожалел вот так.

— Эй! Ты, овца тупая! Тебя не учили следить за ребенком, м-м-м?! — слышу вдруг над головой. Поднимаю взгляд по мощным, заросшим рыжими волосами икрам. Выше, и выше. Сглатываю. Внутри закручивается то самое чувство, которого я в себе откровенно побаиваюсь. Среди сбежавшихся нам на помощь отдыхающих поднимается ропот. Люди стыдят бугая, который чуть не покалечил ребенка, а теперь еще имеет наглость мне что-то предъявлять. Какой-то парень тычет ему в морду телефоном, угрожая, что все записывает. Но этому придурку хоть бы хны. Он продолжает меня отчитывать. Камила все сильнее пугается… Я залипаю на ее дрожащих в страхе губках, делаю вдох, перевожу взгляд на покачивающуюся на волнах лыжу. И сжимаю ее в мокрых пальцах, передав дочь в надежные руки Васьки. Штуковина в моих руках тяжёлая, влажная, с облупившейся краской по краям и глянцевой наклейкой в виде языков пламени. Пальцы соскальзывают по водорослям, облепившим край, но я лишь сильнее их сжимаю. В голове гул. На глазах красная пелена. И фоном ко всему — тоненькое всхлипывание Камилы. Моя дочь напугана до икоты. До дрожи во всем теле, которую я могу различить даже сквозь застилающую глаза дымку.

— Ты охренел? — рычу я, подступая к лыжнику.

— Да я тебе… — начинает он, но заканчивает в тот момент, когда я с размаху бью его этой чёртовой лыжей.

— Ты. Чуть. Не. Убил. Моего. Ребёнка, — шиплю сквозь зубы, делая шаг за шагом, выдавливая бугая на сушу.

— Ты чё, с ума сошла?! — он наступает, грязно матерясь. Бьет меня в ответ по лицу, свободной рукой пытаясь вырвать лыжу из моих рук, но вдруг падает, теряя равновесие. И все… Меня окончательно срывает. Я принимаюсь наотмашь его лупить. Сначала лыжей. Потом босыми ногами. Осекаюсь, лишь когда Васька трогает меня за плечо.

— Остановись. Ты пугаешь Ками.

Точно… Моя девочка совсем рядом. Смотрит на меня глазами, полными ужаса. Я отшвыриваю от себя злосчастную лыжу и падаю на колени. Уткнувшись носом в солёную макушку Ками, крепко-крепко ее обнимаю. И дышу глубоко, заставляя себя успокоиться.

— Прости. Прости, птенчик. Я не позволю, чтобы тебя кто-то обидел. Никогда. Слышишь? Никогда… — бормочу, гундося, потому что нос все сильнее распухает. Ками кивает. Улыбается робко, обнимая меня в ответ. Васька прижимается рядом, протягивая мне извлечённую из термосумки банку пива.

— Тебе надо приложить холодное и позвонить Адаму, — тихо замечает она.

Искушение увидеть его сейчас такое сильное, что мне трусливо хочется согласиться. Но в итоге я отрицательно мотаю головой:

— Нет… У него сегодня семейный праздник. День рождения брата. Не хочу его дергать.

— Ты серьезно? У тебя, вполне возможно, сломан нос!

— И что?! — шиплю, как будто это она виновата, что мне нет места рядом с моим мужчиной. — У нас не те отношения, чтобы я… — отмахиваюсь. — Не бери в голову.

Васька смотрит на меня осуждающе, но спорить не берется. На какое-то время я вообще теряю ее из вида, сосредоточившись на дочери. Камила успокаивается гораздо быстрее меня. Меня же потихоньку догоняет осознание случившегося. Эмоциональный всплеск выжимает меня подчистую. Хочется поскорее домой. В душ и под одеяло.

— Ками, собери формочки, хорошо? Будем ехать домой.

— Уже? Но мы же хотели поесть мороженого! — она тычет пальчиком в небольшое пляжное кафе. Перевожу растерянный взгляд на Василису.

— А я бы выпила чего-нибудь, да покрепче. Дай посмотрю… — тянется к моему многострадальному носу. — Кажется, перелома нет. Можем попросить льда — приложишь.

— Мамочка, ну пожалуйста! — канючит Ками, молитвенно сложив ручки. Дочери я отказать не могу. Особенно после всего, что ей довелось пережить.

— Ладно. Только недолго.

Сложив наши нехитрые пожитки, мы поднимаемся в кафе и делаем заказ, который отупевший от жары официант уточняет три раза, а потом, один фиг, приносит совсем не то. Свое мороженое и два апероля мы получаем только через двадцать минут, когда я почти решаюсь послать к чертям и это кафе, и такое обслуживание.