ы делать тебя жестокой, если ты не простила. Без того, чтобы делать себя жертвой.— Дальше.— Если однажды ты решишь уйти из замка, я не остановлю. Если решишь остаться временно, я не назову это возвращением. Если решишь строить дом в другом месте, я помогу только настолько, насколько ты позволишь.Вот теперь она отвела глаза.Потому что стало слишком много.— Кто вас учил?— Ты.— Я не учила.— Ты говорила, где я ошибаюсь. Иногда этого достаточно.Алиана тихо усмехнулась.— Не обольщайтесь. Ошибаетесь вы все еще много.— Знаю.— Это слово опять.— Пытаюсь использовать его реже.Она посмотрела на дверь спальни.— Дети могут услышать эти слова?— Могут.— Не как клятву на вечность. Как обещание на завтра.— Я понимаю.— Почти?Рейнар впервые за вечер улыбнулся почти по-настоящему.— Мирон сказал бы: почти.— А я скажу: достаточно для разговора.Разговор с детьми получился не торжественным.И слава всем богам.Берта принесла ужин и заявила, что «судьбоносные решения на голодный желудок принимают только идиоты и герои, а детям нельзя быть ни теми, ни другими». Поэтому сначала были пироги, суп, горячее молоко и спор о том, считается ли Мирон героем, если он лежал на полу Брачной палаты и жаловался.— Я не жаловался, — сказал Мирон.— Ты сказал: «Все, я больше сегодня не слушаю вообще ничего», — напомнил Арсен.— Это не жалоба. Это политическое заявление.Лея хихикнула.Алиана поняла, что этот смех дороже всех родовых печатей.Потом они сели на ковре.Без стола.Без писцов.Без черного огня.Алиана, Рейнар, трое детей. Берта у кресла, якобы занятая вязанием, но слушающая каждое слово. Орен у двери с бумагами. Лирана рядом, чтобы вовремя сказать, что всем пора спать. Селена тихо сидела у окна, потому что дети сами не возразили, а Мирон сказал: «Она сейчас не врет».Алиана рассказала о мягкой смешанной клятве простыми словами.Не о древних родах.Не о власти.О том, что выбор должен дать им время.— Вы не обязаны становиться взрослыми завтра, — сказала она. — Не обязаны решать, кем будете через много лет. Нужно решить только одно: хотите ли вы, чтобы рядом с вами были мама, родовая защита без приказов и право самим решать, когда вырастете.Арсен спросил:— А если я вообще не хочу род?Рейнар не дернулся.Хорошо.Алиана ответила:— Тогда мягкая клятва оставит тебе право потом отказаться.— А сейчас?— Сейчас родовая кровь в тебе есть. От нее нельзя притвориться пустым местом. Но можно не позволить ей командовать тобой.Мирон спросил:— А если я хочу, чтобы ложь иногда молчала?Орен тихо сказал:— В мягкой клятве можно поставить границу дара. Ты будешь слышать не все подряд, а то, что касается твоей безопасности, семьи или твоего прямого вопроса.Мирон оживился.— Правда?— Если древняя Колыбель не соврет, а она, похоже, грубая, но честная.— Я хочу так.Лея прошептала:— А память?Алиана притянула ее к себе.— Ты сможешь выбирать, показывать или нет, если нет прямой угрозы. Если страшно — закрывать. Если хочешь — звать.— А если память сама хочет?— Будем учить ее стучаться.Лея подумала.— Как Рейнар в дверь?В комнате стало тихо.Рейнар смотрел на дочь.— Да, — сказала Алиана. — Как Рейнар в дверь.Лея кивнула:— Тогда можно.Арсен повернулся к Рейнару.— А вы что будете делать?Вопрос был прямой.Рейнар не уклонился.Он повторил то, что говорил Алиане. Только проще.Без красивых слов.— Я не буду решать за вас. Не буду называть помощь правом. Если вы захотите учиться у меня — буду учить. Если не захотите — найду того, кто сможет, и не буду злиться. Если захотите носить мое имя — дам. Если не захотите — не отниму ваше. Если я начну приказывать вместо того, чтобы просить, ваша мама сможет остановить меня. И вы тоже.Арсен смотрел долго.— А если мы никогда не назовем вас отцом?Рейнар побледнел, но ответил сразу:— Значит, буду жить с этим.Мирон тихо сказал:— Больно, но чисто.Лея прошептала:— Я уже назвала во сне.Арсен резко повернулся:— Ты спала.— Все равно.— Лея…— Я не говорю, что всегда буду. Просто во сне сказала.Рейнар опустил голову.Алиана увидела, как сильно он старается не забрать этот миг себе целиком. Не сделать из него победу. Не посмотреть на нее с просьбой.Справился.Арсен насупился.— Я пока нет.— Твое право, — сказал Рейнар.— Но если будете учить огню… только если мама рядом.— Хорошо.— И Мирон.— Если Мирон захочет.Мирон скривился:— Я не хочу смотреть, как вы оба делаете серьезные лица над огнем.— Тогда Берта, — сказал Арсен.Берта подняла голову.— Я? Милый, я в огне понимаю только то, что пироги не надо жечь.— Зато вы ругаетесь хорошо.— Это да.Алиана впервые за день засмеялась нормально.Не от нервов.По-настоящему.Смех получился короткий, усталый, но дети сразу улыбнулись, будто в комнате открылось окно.Под вечер пришел Вистан.Не в зал, где были дети, а в гостиную. Попросил Алиану выйти на разговор. Рейнар поднялся, но Алиана остановила его взглядом.— Я сама.Вистан стоял у камина, прямой и мрачный. В руках держал тонкий свиток.— Я принес решение внутреннего Совета Моргрейвов.— Очередное?— Уточняющее.— Звучит как начало неприятности.Он поморщился.— Возможно. Род принимает отказ лорда Рейнара от распорядительного права над детьми. Род также признает материнскую запись и мягкую смешанную клятву как допустимый выбор.Алиана прищурилась.— Где ловушка?— Вы очень недоверчивая.— Благодаря вашему роду.Он принял это без спора.— Ловушка не от нас. От других родов. Завтра на Выборе крови они потребуют гарантию, что тройня не будет использовать дары для разрушения заключенных браков и наследственных договоров задним числом.— А если договоры поддельные?— Тогда начнется лавина.— И?Вистан посмотрел на огонь.— Я старый. Не настолько, как родовые уставы, но достаточно. Я боюсь лавины. Но сегодня я видел, что бывает, если всю жизнь удерживать гнилую стену, лишь бы не чинить дом.— Это означает?Он протянул ей свиток.— Род Моргрейвов готов дать гарантию от своего имени: тройня не будет принуждена к немедленной проверке всех старых договоров. Но любой человек, пришедший добровольно и заявивший о подделке согласия, получит право на проверку дарами детей после их совершеннолетия либо раньше — только с согласия матери и самих детей.Алиана взяла свиток.— Вы предлагаете отложенную справедливость.— Я предлагаю способ не превратить ваших детей в орудие мятежа завтра утром.Она не любила этот ответ.Потому что он был разумным.— Люди будут ждать годами.— Да.— Некоторые не дождутся.— Да.— И вы просите меня согласиться?Вистан посмотрел ей прямо в глаза.— Я прошу вас выбрать живых детей вместо немедленного исправления всего мира.Алиана закрыла глаза.Удар был точным.Она хотела бы исправить все. Все поддельные браки. Все украденные отказы. Все имена на полу Брачной палаты. Но тройня спала за стеной, измученная, маленькая, живая.Они не должны стать судом для всех взрослых ран уже завтра.— Я подумаю.— До рассвета.— Разумеется. У нас же в этой истории всегда много времени.Вистан неожиданно почти улыбнулся.— Теперь понимаю, почему Рейнар выглядит так, будто его каждый разговор с вами бьет по голове.— Он заслужил.— Не спорю.У дверей он остановился.— Госпожа Морвель.— Что?— Арсен сегодня отказался быть главой, если для этого надо отнять его у матери.— Я слышала.— В роду многие услышали.— И?— Хороший глава однажды может получиться именно из того, кто не хочет власти любой ценой.Алиана посмотрела на него внимательно.— Не начинайте строить планы на моего сына.Он склонил голову.— Вот поэтому я и сказал «однажды». Если он сам выберет.Лучше.Все постепенно учились.И это раздражало почти так же сильно, как радовало.Ночью замок наконец притих.Дети спали в одной комнате. Арсен у двери, Мирон на диване, Лея рядом с Алианой. Рейнар сидел за стеной в гостиной, потому что Лея перед сном спросила: «А можно он побудет не очень далеко?» Алиана разрешила. Не для него. Для дочери.Она думала, что сама не уснет, но тело взяло свое.Сон пришел рывком.И в нем снова была прежняя Алиана.Не над Колыбелью. Не серебряным призраком.В старой детской комнате. У полки с тремя деревянными драконами.— Это еще не вся правда, — сказала она.Алена во сне устало ответила:— Я уже поняла. У вас тут правда ходит слоями, как плохо пропеченный пирог.Прежняя Алиана улыбнулась.— Четвертая запись была не только материнской.— А какой еще?— Страховочной.— От кого?— От меня.Алена замерла.— Что это значит?— Я боялась, что если выживу, сломаюсь. Что после предательства Рейнара, после суда, после снятия печати позволю роду забрать ребенка, лишь бы он жил. Я была слабее тебя.— Не говори так.— Это правда. Поэтому я искала душу, которая умеет не отдавать детей.— Ты не знала меня.— Знала твою последнюю боль.Перед Аленой вспыхнуло: мокрая дорога, папка с делом, женщина в суде, которая плакала от страха потерять сына. Алена тогда сказала ей: «Будем стоять до конца. Ребенок не имущество».Прежняя Алиана кивнула.— Эта фраза открыла путь.— Почему ты говоришь это сейчас?— Потому что завтра Колыбель спросит не только детей. Она спросит тебя, не жалеешь ли ты, что приняла их жизнь.Алена резко вдохнула.— Это глупый вопрос.— Нет. Это честный вопрос. Если в тебе останется хоть часть желания вернуть прежнюю жизнь вместо них, Карр сможет ударить по записи.— Я не…Она замолчала.Прежняя Алиана смотрела мягко.Не осуждая.И это было хуже.Потому что Алена вдруг вспомнила первые дни после родов: боль, страх, чужой мир, тоску по кофе на маленькой кухне, по телефону, по московскому дождю, по имени Алена Соколова, которое не надо было доказывать древним камням. Вспомнила, как однажды ночью, когда все трое кричали, она рыдала вместе с ними и шептала: «Я не справлюсь. Я хочу домой».Да.Было.И если Колыбель спросит, она услышит.— Я люблю их, — сказала Алена.— Знаю.— Это сильнее.— Тогда скажи завтра всю правду. Не святую. Живую.Сон дрогнул.Прежняя Алиана начала исчезать.— Подожди. Что будет с тобой после выбора?— Если запись устоит, я уйду.— Совсем?— Да.— А дети?— У них останется память, если Лея позовет. Не рана. Свет.— А если запись не устоит?Серебряное лицо стало печальным.— Тогда Карр докажет, что чужая душа не может быть матерью. И Колыбель снова откроет право крови.Алена проснулась.Сразу.Лея спала рядом.