Мы ещё немного сидим. Говорим ни о чём. О погоде. О соседях. О том, что в магазине подорожали яйца, что перед Пасхой — обычное дело. Я даже пару раз смеюсь. Вроде бы искренне.
— Ладно, — в какой-то момент говорит мама, вставая. — Нам пора. Мам, собирайся.
Начинается привычная суета: шуршат плащи, пахнут старым добрым Шанель вынутые из рукава шарфики.
— Ты точно доешь это всё? Может, мы заберём кусочек?
— Пожалуйста…
— Ой, я, кажется, забыла телефон... Там, на подоконнике. Глянешь?
Я автоматически помогаю родне собраться. Обнимаю маму и ба.
— Ты только не сиди одна, — говорит мама уже в прихожей, надевая пальто. — Позвони кому-нибудь. Или к нам приезжай.
— У меня куча дел, — отмахиваюсь я. — Не переживай.
Мама ловит мой взгляд, будто хочет что-то добавить. Но снова воздерживается. Моя где-то прямая как рельса, а где-то такая деликатная мама… В носу щиплет.
— Ладно. Тогда завтра заберу. Не теряйся, нас Зуля позвала на шашлык… Ты знала, что она живет за городом?
— Нет. Откуда?
Бабушка чмокает меня в щеку.
— Не кисни, — говорит она неожиданно мягко. — Всё у тебя будет.
Я улыбаюсь.
— Конечно.
Дверь закрывается. Я прислоняюсь лбом к прохладному полотну и закрываю глаза. Стою так, а пустота внутри дрожит и пульсирует. Возвращаюсь в комнату. Телефон молчит. Минуты тянутся вязко. Медленно. Я даже не включаю свет. Сижу в полумраке, за которым сгущаются сумерки. И отмираю, лишь когда раздаётся звонок в дверь. Сердце делает кульбит.
В глазок не смотрю. Почему-то и так понятно, кто там… Матвей стоит на пороге — взъерошенный, уставший, в той же одежде, что и утром. Глаза красные, взгляд беспокойный, цепкий.
— Я войду? — удивляется он тому, что я не спешу его сразу впускать. Еще секунду помедлив, я все-таки делаю шаг назад, молча пропуская Матвея внутрь.
Он проходит, останавливается посреди комнаты, будто не до конца понимает, с чего начать. Проводит рукой по лицу.
— Ну, что там Энджи? Нашли? — подсказываю я.
— Нашли. Всё нормально. Она… дома уже.
— Вот и хорошо.
Отворачиваюсь. Задвигаю шторки, хотя в этом нет особой необходимости. У меня высокий этаж. И с улицы нас не видно. Чувствую на себе тяжелый изучающий взгляд…
— Ты обиделась, — констатирует Ратников.
Пожимаю плечами, отворачиваясь на этот раз к кухонным шкафчикам.
— У тебя дочь пропала. Какие обиды, Матвей.
— Не надо, — тихо говорит он. — Я же вижу.
Конечно, видит. Он вообще слишком многое во мне видит. К сожалению. Сделав сразу несколько медленных вдохов, оборачиваюсь.
Матвей закрывает глаза, собираясь с мыслями.
— Я должен перед тобой извиниться.
— Проехали.
— Нет, я столько наговорил! А ты вообще ни в чем ведь не виновата.
Все так. Да… Но обсуждать это почему-то мучительно.
— Так, а что случилось-то? — меняю тему.
— Один парень… из прихода. Церковный служка. Он ей нравится, оказывается. А он… — Матвей скрипит зубами, — назвал её за глаза жирной. Она услышала.
Я замираю.
— Господи…
— Это было как раз после вашего разговора, как я понимаю. Поэтому я и думал, что… — он сбивается, раздражённо проводит рукой по волосам.
— Что виновата я.
— Да. Извини. Я весь на нервах же был… А потом этот мальчишка во всем признался. Так-то он неплохой. Совестливый.
Я слушаю. Киваю. И мне искренне жаль Энджи. До боли жаль. Это ведь тот возраст, когда сломать может одно неосторожное слово.
— И где она была?
— У подруги. Пряталась. Телефон выключила. Хорошо, что мне ее мать позвонить додумалась. Просекла по виду Лины, что что-то не так.
Он выдыхает, опускаясь на край стула, будто его, наконец, отпускает.
— Я… Извини, — говорит он тише. — За то, что сказал. Я совсем не то имел в виду.
Кивнув, сажусь напротив. Складываю руки на коленях.
— Все нормально. Ты же ничего объективно неправильного не сказал.
Он вскидывает на меня взгляд.
— Ива…
— Ты прав, — спокойно продолжаю я. — У меня нет детей. Я не понимаю, как это — так сильно за кого-то бояться.
Матвей морщится. Психует сам на себя…
— Боже, я такой мудак!
— Да нет же, — мягко перебиваю. — Наоборот, ты супер, Матюш. Отличный отец. Правильный. И вообще красавчик.
Тишина между нами становится плотной. Он смотрит. Я — нет.
— Но я не могу. Да и в целом... Знаешь, ты ведь не для меня совершенно.
Матвей холодеет.
— Что ты хочешь сказать?