Замираю. Это он. Сто процентов. Только в нем столько внутренней силы, что у меня, дурынды, щемит под ребрами.

Боже мой.

Он и правда поет. Это и смешно, и трогательно. Сколько еще сюрпризов скрывается в этом человеке, а? Что дальше? Может, он еще и на арфе играет? Или печет куличи по дореволюционному рецепту и вышивает гладью?

Беззвучно улыбаюсь сквозь подступающие слезы и сильнее прижимаю к себе корзинку. Как же давно я не чувствовала себя такой счастливой! Даже страшно шевелиться. Будто одно неловкое движение, и все это развеется. Схлопнется. А меня выбросит в привычную суетливую жизнь.

Голоса стихают на секунду, чтобы тут же снова взвиться к высоким нотам.

Только сейчас решаюсь задрать голову. Туда, где стоит мой Матвей — мальчик из хора с баритоном, которым можно заслушаться. Я ищу его взглядом, щурясь от света свечей и золота, в котором тонут лица. Люди заслоняют… Плечи, платки, чьи-то головы — всё сливается, и я вижу лишь силуэты. Но знаю, где он. Чувствую. Как будто эта самая низкая, теплая нота — нить, за которую можно потянуть — и выйдешь прямо к нему.

Телефон в ладони едва ощутимо вибрирует. Опускаю взгляд.

«Ты где?»

Улыбаюсь. Пишу быстро, пока не передумала:

«В храме. Уже давно. Слушаю тебя».

Три точки появляются почти сразу. Пропадают. Снова появляются.

«Серьезно?»

«Угу».

Короткая пауза, за которой следует:

«Стой на месте. Я сейчас кого-нибудь за тобой пошлю».

Невольно оглядываюсь, выискивая своего провожатого. Не проходит и пары минут, как меня действительно трогают за рукав. Чувствую на себе взгляд. Неприветливый и оценивающий. Поворачиваю голову. Энджи. Стоит, скрестив руки на груди.

— Пойдем, — коротко бросает она. Не здоровается даже, впрочем, хорошо, что мы обошлись без «чего приперлась?».

— Подожди.

Она раздраженно закатывает глаза.

— Ну?

— Ты тоже поешь? — киваю в сторону хора.

— Нет.

— Жаль, — честно говорю. — У тебя, наверное, тоже красивый голос.

Она смотрит на меня так, будто я сейчас предложила ей совместно ограбить банк.

— Не надо ко мне подлизываться. Это не поможет, — бросает Энджи и поворачивается ко мне спиной, очевидно, предлагая следовать за ней, и мы идем вдоль стены, протискиваемся между людьми. Я стараюсь не отставать и не наступить кому-нибудь на ногу.

— Энджи, постой.

Ангелина не оборачивается.

— Ты можешь объяснить, что я тебе сделала плохого?

— Ничего, — сухо отзывается девушка.

Я сжимаю ручку корзинки сильнее.

— Вот именно. Мы же не враги. И для папы твоего я хочу только самого лучшего. Ему нелегко одному, Энджи… Разве плохо, что мы любим друг друга?

— Ты всех своих мужиков любила? — сощуривается.

— Думала, да.

— Про папу тоже потом так скажешь?

Ангелина резко останавливается. Я едва в нее не врезаюсь.

— Надеюсь, что нет. Но жизнь — очень сложная штука, Энджи. Мы рассчитываем на одно, а выходит порой другое. И никто в этом не виноват. Все мы стремимся к счастью. Легче всего осудить человека. Сложнее его понять. Вот твоя мама… Она же не стала ставить на себе крест…

— Мою маму не трогай! — вскрикивает Энджи. Я осекаюсь, не понимая, что такого сказала. Ничего плохого ведь! Так какого фига она отреагировала так, будто я на святое позарилась?

— Пойдем. Он ждет. Хватит разговоров.

Понимая, что ничего толкового из моей попытки поговорить с Энджи не вышло, плетусь за ней. Мы сворачиваем в узкий коридор, где становится заметно тише. Гул службы остается позади. Здесь пахнет иначе — не ладаном, а чем-то домашним. Чаем. Деревом. Теплом.

— Это трапезная, — бросает Энджи через плечо.

— Угу, — киваю, оглядываясь.

Небольшая комната. Стол. Скамьи. Буфет у стены. Никакой вычурности. Простота во всем. И в этой простоте — странное спокойствие.

Матвей стоит у стола, спиной к нам. Заваривает чай, действуя так, будто это тоже какой-то ритуал. Хотя что ритуального может быть в том, чтобы бросить чайный пакетик в чашку?

— Пап, — говорит Энджи.

Он оборачивается. И я на секунду забываю, как дышать. Матвей другой. И одновременно с тем такой… мой.

— Ива! — радуется моему появлению.

— Привет, — выдыхаю я, чувствуя, как сердце снова начинает выделывать акробатические номера.

— Привет, — улыбается.

И в этой улыбке столько тепла, что все мои страхи и сомнения вдруг отступают на задний план. Будто их и не было.

— И как давно ты пришла? — спрашивает Ратников, подходя ближе.