— Давненько. Имела возможность тебя оценить… — пожимаю плечами. Матвей заметно смущается. Реально.

— И как?

Я прищуриваюсь.

— Ничего так. Потянешь.

Он тихо смеется.

— Садись, — кивает на стол. — У меня перерыв. Связкам отдых нужен.

— А что, им чай помогает? — усаживаюсь, аккуратно ставя корзинку рядом.

— Тепло, тишина и речевой покой, — усмехается он. — Но с последним у меня, как видишь, проблемы.

— Ой! — спохватываюсь я. — Тогда давай помолчим!

Энджи молча стоит у двери. Смотрит то на отца, то на меня. Не зная, видимо, куда себя деть.

— Лин, ты чего стоишь? Заходи. Если хочешь, можешь уже поесть…

— Не хочу, — бурчит девочка и… уходит.

Ратников хмурится. Стискивает в больших ладонях чашку.

— Я пыталась с ней поговорить, — шепчу я. — Но у нее, похоже, период полного отрицания.

— Разберемся.

— Ты здесь еще долго будешь? — интересуюсь, расстроившись, что такой чудесный день испорчен.

— Да. И у меня потом всенощная. Это такая служба.

— Ночью, да? — зачем-то пытаюсь продемонстрировать ему свои скудные познания.

— Ага. На следующей неделе возьму выходной. Сгоняем куда-нибудь вместе. Я соскучился.

Матвей берет мою лежащую на столе руку и прижимает к своей щеке. Так нас и застают сунувшиеся в трапезную певчие. Хихикают… Подкалывают Матвея, но так, без упрека. Я смущаюсь, тяну руку на себя, а он не дает. Наши руки остаются сплетенными на столе, пока мы не допиваем свой чай.

— Ну-у-у, я, наверное, пойду, — мямлю, когда замечаю, что Ратников во второй раз смотрит на часы.

— Да… Это я заберу на минутку, — кивает на мою корзинку. — Подожди.

— Зачем? — шепчу я.

Матвей закатывает глаза:

— Освящу и отдам. Ты что-нибудь ела?

— Не-е-ет, — качаю головой, не совсем понимая, плохо это или же хорошо.

— Отлично. По правилам это нужно есть на голодный желудок.

— А-а-а, — я краснею. Вот же! Наверное, мне еще многое придется узнать. Совсем я от этого всего далекая.

Дожидаться Матвея я решаю на улице. Нет его минут десять. Потом выныривает из толпы — такой весь красивый, что на него все добропорядочные прихожанки оборачиваются, вручает мне корзинку, целует в щеку и так же быстро уходит.

Я выхожу за ворота, чувствуя на себе любопытные взгляды. Поскорей заворачиваю за угол, а там даже немного подпрыгиваю. Это, наверное, тоже грех, но как же мне сейчас хорошо просто от того, что он мой! И ничей больше… Выкусите!

На радостях звоню маме, чтобы пригласить их с бабулей на праздничный завтрак. Задрав нос, объявляю, что у меня эксклюзивно освященные куличи. Предлог для встречи вполне достойный. Так что через час моя кухня наполняется шумом, запахами и голосами родных. Бабуля занимает стратегическую позицию у стола, мама отбирает у меня нож:

— Дай сюда. Ты сейчас его так порежешь, что потом и святить заново придется.

— Мам… — смеюсь. У этой женщины какие-то свои отношения с разделкой.

— Завари чай. И, наконец, расскажи, как он? — не выдерживает мама.

— Кто? — кошу под дурочку.

— Господи, Ива… Это он освятил куличи?

— Нет. Он же не батюшка! Он поет в хоре, — сдаюсь я. — Представляете? Поет.

Бабуля заинтересованно прищуривается:

— И как?

— И тут полный восторг.

— А там?

— Бабуля! — прячу лицо в ладонях.

— Что? Ну не может же он быть во всем идеальным!

— Может, — тихо говорю я. — Он абсолютно великолепен. Во всем.

— О-о-о, да ты влюбилась.

— По уши, — даже не пытаюсь отрицать очевидного.

Мама с бабушкой переглядываются. А я продолжаю взахлеб рассказывать, какое же совершенство мне досталось на этот раз. Боюсь, я умудряюсь их утомить, прежде чем мои восторги прерывает звонок телефона. А вот и он!

— Да?

— Ива… Послушай. Это важно…

Голос Матвея заставляет напрячься каждую жилку в теле.

— Что-то случилось?

— О чем ты говорила с Энджи?

— Да ни о чем таком, — отвечаю медленно. — А что?

— Она пропала сразу после вашего разговора. Мне нужно понимать, что ты ей сказала.

Серьезно? Я вздрагиваю, как от пощёчины.

— Да ничего такого. Сказала, что я тебя люблю и не хочу вражды... Боже, Матвей, да мы и двух минут не поговорили. Думаешь, она из-за меня… что?! Ушла из дома? Или, может, сразу пошла топиться?

— Я тебя ни в чем не обвиняю, — устало перебивает он.

— А что же ты делаешь?

— Ты не поймешь… — вдруг говорит он тише. — Не сможешь понять, как это.