— Угу… — в его голосе появляется что-то непривычное. Я бы сказала — смущение. — Когда меня лишили сана, верить я не перестал, и остался в церковном хоре. У меня хороший баритон.

Я откидываюсь на подушку и вдруг начинаю смеяться.

— Ратников… Ты серьезно сейчас?

— Очень смешно, — бурчит он.

— Нет, подожди… — я уже не могу остановиться. — Ты поешь?! И молчал?!

— А что, надо было с этого начинать знакомство? — хмыкает он.

— Конечно! — возмущаюсь я. — Я бы тебя в караоке повела, а не бабушку. И избавила бы себя от душевной травмы.

Матвей, наконец, выдыхает. И тоже тихонько посмеивается. От этого звука мое глупое сердце пускается в пляс.

— Так придешь? — спрашивает он.

Я на секунду замолкаю. Представляю его. В храме. Поющего. И понимаю, что мне безумно хочется это увидеть.

— Приду, — отвечаю я.

— Я скину точный адрес.

— Ага. Давай. Только учти — если ты поешь хуже моей бабушки, я уйду.

— Придется постараться, — спокойно отвечает он. А я ведь нисколько, блин, даже не сомневаюсь, что Матвей и поет прекрасно. Просто потому что он — совершенство во всем. Горло перехватывает.

— Ива…

— М?

— Я рад, что ты согласилась.

Улыбаюсь.

— Я тоже.

И, отключившись, еще какое-то время лежу, глядя в потолок. Сон окончательно уходит. А вместо него приходит странное чувство. Словно впереди меня ждет какое-то невероятное приключение.

С ума сойти, мой Матвей — мальчик из хора.

Я приезжаю раньше. Намного раньше, чем нужно. Как какая-то школьница, ей богу, которую пригласили на первое свидание. Впрочем, у меня есть оправдание собственному поступку. Я хочу услышать Матвея раньше, чем он узнает о моем присутствии. Хочу поймать его таким, каким он бывает без оглядки на меня. Я совсем не знаю эту часть его личности, и она меня страшно манит…

Храм я узнаю издалека. Сегодня возле него все иначе, чем в мой прошлый приход. Тогда здесь были только мы и Марфа. Сейчас же сюда, кажется, стекся весь город. Люди идут и идут — с корзинами, с детьми, с куличами и букетиками... Даже те, кто, как и я, явно не являются завсегдатаями церковных служб, идут, светло улыбаясь — сегодня Марфа точно никого не песочила. Пасха, что ли, делает с людьми что-то особенное?

Останавливаюсь у входа в лавку, где уже толпятся такие же, как я, поздно спохватившиеся эстеты. Передо мной женщина в бежевом пальто долго выбирает свечи. Я, дождавшись своей очереди, неловко кашляю и признаюсь:

— Мне бы… кулич. И яйца. И… корзинку.

Женщина за прилавком поднимает на меня быстрый, оценивающий взгляд. Наверное, у нее таких, как я, сегодня каждая вторая.

— Четыреста грамм или килограммовую?

Я зависаю. Потому что совершенно не подумала, что они могут иметь разный вес. Как человеческие грехи?

— Красивую, — выпаливаю наобум.

Женщина понимающе улыбается. Деловито кивает, достает плетеную корзинку, застеленную белой салфеточкой с кружевным краем, кладет туда кулич, яйца, еще зачем-то маленькую свечку и веточку сухоцвета. Получается так трогательно и нарядно, что я на секунду замираю.

— Вот, — говорит она. — Как раз праздничный набор.

Расплачиваюсь. Беру корзинку обеими руками и выхожу на улицу, уже не чувствуя себя настолько чужой, как раньше.

На ступенях людно. Люди крестятся. Фотографируются на фоне куполов. Одна мамочка пытается угомонить ангелочка в яркой курточке, который орет так, будто ему предстоит сеанс экзорцизма. Я машинально поправляю шарф на голове, крепче сжимаю ручку корзинки и решительно захожу внутрь.

Меня тут же окутывает теплый, густой аромат: воск, ладан, выпечка, весенний холод, занесенный с улицы с чужой верхней одеждой. И свет... Он здесь совершенно особенный — живой, золотистый, праздничный. Отблески горящих свечей скользят по иконам, лицам прихожан, по шелковым платкам женщин, по детским лбам, по седым макушкам, и всё это мерцает, дышит, переливается…

А потом до меня доходит и звук... Он окутывает. Обволакивает. Я невольно замираю у стены, прижимая к себе корзинку, чтобы не мешать никому, и прикрываю глаза.

Поет хор. Я не могу, как ни стараюсь, вычленить голос Матвея. Но… Господи, как же это красиво! Душа разворачивается. Будто кто-то осторожно расстегнул все внутренние крючки, стянувшие ее в тугой узел. Голоса поднимаются под своды, сливаются в один непрерывный поток, текут, проходя сквозь меня. На глазах выступают слезы. Осторожно убираю их пальцами.

Голоса взмывают выше. Становятся ярче, торжественнее, и кажется, я, наконец, слышу… его. Или это невозможно? Слияние безупречно! Но все-таки есть одна линия — более низкая, плотная, теплая. Не доминирующая, нет. Скорее опорная. Без нее всё остальное рассыпалось бы.