Мы еще долго сидим. Перескакиваем с темы на тему, спорим, смеемся, перебиваем друг друга, кутаясь в пледы. Вспоминаем старые истории из жизни. Бабуля давит на то, что «раньше мужики были покрепче, а женщины — поумнее», мама закатывает глаза, Зуля несколько оживает в нашей компании. А я радуюсь, что глупый порыв дать то дурацкое объявление свел меня с такими чудесными людьми. Я нахожусь в настолько благостном настроении, что причисляю к ним даже Маришу. Которая, кстати, вроде и с нами, и в то же время — в своем телефоне и мыслях.

— Никак гуляка твой пишет? — подозрительно сощуриваюсь я. С этой дурочки станется — еще и помирится с ним!

— Нет! — задирает нос Мариша. — У меня, может, другие поклонники.

— Надеюсь, не из числа клиентов? Это запрещено.

Мариша бормочет что-то невнятное, опуская долу глаза. Та-а-ак! Это еще что такое?! Как раз подбираюсь, чтобы спросить, когда с улицы доносится шуршание шин и короткий сигнал клаксона.

— Извините, это ко мне. По работе…

Зуля щелкает пультом, открывая калитку. И во двор заходит высокий подтянутый мужчина, с выправкой, которую не спрячешь ни под каким пальто. Спина натянута как струна. А лицо, наоборот, спокойное. Как у людей, которые видели в этой жизни все, а потому не спешат суетиться.

— Добрый вечер, — говорит он, чуть наклонив голову.

— Добрый! — на правах старшей отзывается бабуля. Мы тоже здороваемся вразнобой. Зуля вскакивает.

— Ох, Дамир Муратыч, да я бы завтра к вам сама заскочила. Но спасибо… — забирает у гостя протянутую ей папку.

— Разобрались с делами? Теперь можно и за стол, — продолжает свой бенефис бабуля.

— Да я буквально на пять минут. Не хочу портить ваш девичник.

— О, даже не беспокойтесь. Заседания нашего клуба — такая скукота, что мы будем только рады.

Эй!

Задетые в лучших чувствах, мы с Маришей переглядываемся. В основном, конечно, задета она. Я-то так. Сбоку припека.

— Конечно, Дамир Муратыч, хоть чаю выпей, — включает гостеприимство Зуля. Гость неуверенно косится на наше застолье, но все же, не желая никого обижать, без особого энтузиазма садится в свободное кресло.

— Что за клуб?

— Разбитых сердец… — с охотой поясняет Мариша.

— Дома-то вас не потеряют, Дамирчик? — одновременно с ней интересуется бабуля.

Дамирчик?! Прячу лицо в чашке. А мама буквально в лице меняется, когда понимает, что ба, кажись, решила ее сосватать за первого встречного. И сейчас как раз прикидывает свои шансы. Жесть.

— Я живу один, — спокойно отвечает Дамир Муратович, несколько настороженно проходясь еще раз по лицам собравшихся.

— А что так? Вы убежденный холостяк или в поиске?

— Клара, прекрати, — сквозь зубы шипит мама.

— А что? Я же просто интересуюсь!

— Я — вдовец. Дети выросли и разъехались. У каждого своя жизнь.

— Просто прекрасно!

Я все-таки давлюсь чаем, отчаянно лупя бабулю ногой под столом. Эта ее старческая прямолинейность порой даже мила, да, но то порой. В основном же я испытываю испанский стыд. Господи. Даже представить боюсь, каково маме.

— Вас радует мое вдовство?

— Нет, меня радует, что одиночество — не есть ваш осознанный выбор. Вы знаете, сколько в мире живет людей, добровольно избегающих любого общения? В Японии — это вообще национальная катастрофа. Для них даже название придумали. Хикикомори. Эти ребята, как правило, сидят у стареющих родителей на шее и нос на улицу не кажут.

— Ну, — сухо откашливается Дамир Маратыч. — Слава богу, я себя в состоянии и сам обеспечить.

К счастью, после этого разговор переходит на более нейтральные темы, а потом мы и вовсе спешно сворачиваемся и разъезжаемся по домам. В произошедшем, кстати, есть один плюс. Я отвлекаюсь от тревожных мыслей. Волнение возвращается лишь ближе к ночи, когда я созваниваюсь с Матюшей, с которым мы решились держаться на безопасном расстоянии хотя бы до сдачи анализов. Ну, вы понимаете… Половой покой и все такое, ага.

Пересказываю ему все происходящее. Он смеется. И, кстати, защищает бабушку. Списывая ее бесцеремонность на возраст. Я же отдаю ему распоряжение пристрелить меня, если с возрастом я стану такой. И мы затихаем, синхронно переваривая то, что, вполне возможно, состаримся вместе…

И вот утро. Клиника, где все давно знакомо. Белые стены, мягкий свет, запах антисептика и кофе из автомата. Я уже бывала здесь. И, казалось бы, держа за руку Матвея, я должна чувствовать себя увереннее. Но нет. Мне страшно, что я в это ввязалась. И что впутала в свои проблемы его.

Или теперь правильнее говорить — наши?

В кабинет врача мы заходим вдвоем. Пять лет назад я именно по его настоянию заморозила яйцеклетки… Так что… Валентин Игоревич с улыбкой выслушивает, что я, наконец, созрела их использовать.