Он, кажется, сразу жалеет о сказанном. Но поздно. Слова уже внутри. И они ранят, ранят, ранят… Потому что да… Наверное. У меня же нет детей. Он на это намекал? Стиснув зубы, буквально слово в слово передаю ему наш разговор с Энджи. Боже мой, почему так больно-то?!

— Ива… — сипит Ратников.

— Я чем-то еще могу помочь? — уточняю отрывисто.

— Да нет. Я уже обзваниваю ее друзей.

— Хороший план. Напиши, если что-то узнаешь. Не буду тебя задерживать…

— Ива…

Не дослушав, отрубаю вызов. Утыкаюсь лбом в коленки, ощущая себя такой лишней, как никогда до этого. Лишней в его идеально выстроенной жизни, в которую, я думала, что легко впишусь.

Телефон гаснет.

Я ещё какое-то время держу его в руке, будто как-то можно отмотать назад этот момент…

Тишина в квартире вдруг становится слишком громкой. Даже мама с бабушкой, болтающие на кухне, начинают шептаться.

Медленно опускаюсь на диван. Смотрю перед собой. Ни слёз, ни истерики пока. Ничего. Только ощущение, что из меня рывком вынули металлический стержень, на котором все и держалось.

И вроде бы он не хотел. Я же понимаю. Что бы там он ни говорил, я все же могу представить, что чувствует родитель, у которого пропала дочь. Войти в его положение. Но сказанного тоже ведь не воротишь. И может, не его вина вовсе, что те слова попали туда, где тонко.

Потому что Матвей тоже никогда не поймет, да… Что чувствует женщина сорока лет, у которой почти не осталось шанса стать мамой. Что эта самая женщина чувствует, когда на нее со всех сторон сыплются бестактные вопросы — а что, а когда, а почему вы никого не родите? Как они ядовитыми стрелами впиваются в сердце, оставляя на нем рубцы.

А ведь все они, равно как и Матвей сейчас, не хотят ранить. Это просто любопытство. Отсутствие такта. Искреннее непонимание тех, кто никогда не сталкивался с подобной бедой. И ты киваешь. Улыбаешься в ответ. Говоришь: «мы над этим работаем». А внутри в это время что-то медленно осыпается, как штукатурка со старых стен.

Но ты не сдаешься. Ходишь по кабинетам. Сидишь в очередях, где женщины стараются не смотреть друг другу в глаза, потому что у каждой своя история, и все они — слишком похожи. Сдаешь бесконечные анализы. Выслушиваешь обнадеживающие: «Попробуем ещё раз», «Шансы есть», «Нужно время».

Время… Самое жестокое слово, когда тебе сорок.

Ты живёшь от цикла к циклу. От ожидания к разочарованию. Считаешь дни. Слушаешь своё тело так, будто оно может заговорить и объяснить, что с ним не так.

А оно молчит. Упрямо. Предательски. И каждые месячные как маленькая смерть.

Тихая. Почти незаметная для всех. Кроме тебя.

А потом ты просто перестаешь надеяться. Говоришь себе, что тебе это не нужно. Что ты и так счастлива. Что у тебя есть работа, деньги, свобода… Только ночью, когда никто не видит, ты почему-то сворачиваешься клубком и думаешь о том, каким мог бы быть голос у твоего ребёнка. И на кого бы малыш был похож.

И каждый миг на этом пути ты невыносимо стыдишься того, что вообще от тебе не зависит. Словно не справилась. Словно облажалась в самом простом…

Бездетность — это не просто факт биографии. Это пустота, которую ничем не заполнить. И в этой пустоте вдруг становится особенно страшно строить что-то с мужчиной, у которого есть всё, что ты при всем желании не сможешь ему дать.

На кухне звякают чашки. Бабушка что-то громко шепчет. Мама смеется. Хотя им, наверное, тоже сложно осознавать, что на мне все и прервется. Вот такая я неудавшаяся. Любовница, дочь, внучка…

Нет, наверное, даже логично. У ног Ратникова целый мир, в котором мне отводится чуть меньше места, чем я рассчитывала. С этим вполне можно мириться. Но я не уверена, что хочу. Меньше…

Пока я маюсь, жизнь на кухне идет своим чередом. Гремит посуда. Шипит по второму кругу чайник. И когда меня окликает бабуля, и я всё-таки заставляю себя встать и жить эту жизнь дальше.

— Иду

Мама сидит за столом, подперев щеку рукой, и что-то рассказывает бабушке. Та кивает, пощипывая кулич.

— Ну, ты где пропала? — оживляется мама. — Мы тут уже почти все без тебя съели.

— Я не против, — пожимаю плечами, натягивая на лицо что-то похожее на улыбку. — Мне эти калории зачем?

— Вот это сейчас было обидно, — тут же реагирует бабушка. — Я, между прочим, тоже на диете.

— По праздничным дням она отменяется, — сухо замечаю я, усаживаясь за стол.

Мама проходится по мне внимательным взглядом:

— У тебя всё нормально? — тихо спрашивает она, когда бабушка отвлекается на чайник.

— Конечно, — легко отвечаю я. — А что?

— Да так… — тянет она, не спеша развивать мысль.

Слава богу. Я сейчас не готова к откровенным разговорам. Мне бы самой это пережить.