— Без официоза нельзя, — возражает мама. — Иначе эта пьянка просто теряет смысл.

— А с официозом, значит, смысла в ней — тьма?

Нам приносят меню. Бабуля, конечно, немедленно хватает каталог песен.

— О! У них есть Ротару.

— Мама!

— А что такого? — вскидывается бабушка. — Я, между прочим, в молодости прекрасно пела.

Генеральша, к моему удивлению, тихо фыркает в бокал с водой. Ну что ж… Пациент скорее жив, чем мертв. Это ли не радость?

Приносят вино. Бабуля торжественно поднимает бокал:

— Что же пожелать вашим обидчикам, девоньки?

— А вашим? — вздергивает бровь Зуля.

— Да мои обидчики давно уж померли, — отмахивается бабуля. — Ну?

— А у меня вообще нет обидчиков, — выставляет перед собой руки мама. Все синхронно поворачиваются к Марише. Логично. Раз уж она нас всех здесь собрала.

— А пожелаю-ка я им синдром раздраженного кишечника! — сощуривается Мариша. — Если никто не против.

— Да я, в общем-то, не против. А почему он? — удивляется генеральша.

— Потому что это максимально неприятно, унизительно, но не смертельно. Я не кровожадная. Не подумайте.

— Отличный тост! — заключает бабуля, и я не берусь с ней спорить.

Первые полчаса проходят подозрительно мирно. Мы едим. Пьем. Слушаем, как за стенкой какой-то мужчина с убийственной уверенностью в своем таланте выводит «Я куплю тебе дом».

— Интересно, — замечает мама, — почему все несчастные люди уверены, что обязаны донести это до окружающих в до-мажоре?

— Это не до-мажор, — морщится бабуля. — Это чистая уголовщина.

Мариша звонко хохочет, давясь своим ужасным розовым коктейлем. Напряжение окончательно спадает. Генеральша перестает сидеть так, будто сейчас отдаст честь и пойдет стреляться. А я на время забываю каждые пять минут проверять телефон в ожидании хоть какой-нибудь весточки от Матвея.

А потом бабуля все-таки добирается до микрофона.

— Только одну песню, — предупреждает она, поднимаясь с дивана.

— Да нам и этого будет достаточно, — стону я, обхватив голову.

— Не драматизируй, — отмахивается мама. — Может, микрофон сломается.

Но не может же нам так повезти!

Клара Романовна выбирает «Старинные часы» и выдает такое исполнение, что я не знаю, смеяться мне или плакать. Поет она, в сущности, действительно неплохо. Просто с такой трагической самоотдачей, словно не песню исполняет, а отпевает весь мужской род. Мариша с восторгом снимает это на телефон. Генеральша смотрит на бабулю с тем выражением лица, с каким, наверное, наблюдала бы за несанкционированным салютом на складе боеприпасов. А мама вдруг, к моему ужасу, начинает тихонечко подпевать.

— Нет, — шепчу я в пустоту. — Нет, нет, нет… Даже не думай!

— Ива Самуиловна, — восторженно тычет меня в бок Мариша. — Да у вас семейный подряд! Присоединяйтесь…

Ну, а чего? Позориться — так всем вместе. Я открываю рот, и в этот момент краем глаза замечаю, что с генеральшей что-то не так. Она не смеется. Не шутит. Вообще никак не реагирует на весь этот балаган. Сидит, уставившись куда-то в стол, и водит подрагивающими пальцами по краю бокала.

А бабуля тем временем добивает финальные аккорды своих «Старинных часов».

— Еще идут старинные часы-ы-ы, — тянет она, вытягивая последнюю ноту так, что у меня уши закладывает. А генеральша начинает рыдать.

— Зуля… — осторожно тянет мама.

— Извините. Не думала, что меня так накроет.

— Да ты что, — мягко говорит бабуля, уже совсем другим тоном. — Это же нормально.

— Нормально? — усмехается генеральша сквозь слезы. — Сидеть и рыдать под караоке?

— Под «Старинные часы» многие рыдали, — философски замечает бабуля. — Это классика.

Генеральша кивает, отчаянно борясь с собой.

— Он… всю жизнь занимался наукой, — выпаливает вдруг. — Фундаментальной. Знаете, что такое фундаментальная наука? Эта та ее область, в которой отродясь не водилось денег.

Мама тихо хмыкает, поглаживая Зулю по руке.

— Я работала, — продолжает, чуть задыхаясь, та. — Работала за двоих. За троих. За всех. Потому что двое детей. Потому что кто-то должен был зарабатывать. Двадцать лет брака. И что? Господи, какая-то аспирантка. Я его выгнала, конечно. В тот же день, хотя этот козел клялся-божился, что больше ни-ни…

— И правильно, — отрезает бабуля.

— Да-а-а, наверное. Но дети…

— А что они?