Сейчас я смотрела на эти светящиеся буквы и чувствовала, как по венам растекается чистый, звенящий кайф. Никакой злости. Никакого унижения. Потому что в этот раз это было признание. Это был кубок, который он, стиснув зубы, передал мне. Мы оба знали правила этой безумной игры. Он бросил мне вызов — я выбила десять из десяти.

Вскочила с кресла. Схватила телефон, прижала его к груди и рассмеялась. Громко, свободно, так, как не смеялась давно.

— Да! Да, черт возьми! — крикнула в пустоту номера.

Ноги сами пустились в пляс. Я прыгала по толстому ворсу ковра в безразмерном отельном халате, размахивая руками, кружилась по комнате, подпевая какой-то несуществующей музыке в своей голове.

Я победила.

Вытащила себя со дна за волосы. Я вернула себе свое имя! И да, Валиев, я чертовски хорошая девочка! Лучшая в своем деле!

***

Ровно в 7:00 в дверь постучали.

Я, успевшая поспать от силы полтора часа, но заряженная адреналином лучше любой батарейки, распахнула дверь. На пороге стоял вышколенный портье с огромным черным кофром в руках и фирменным пакетом из дорогого бутика.

— Доставка от господина Валиева, — вежливо произнес он, вкатывая в номер стойку.

Я закрыла дверь, расстегнула молнию на кофре и замерла.

«Оденься… как победительница» , — сказал он мне ночью. И, черт возьми, у этого мажора был безупречный вкус.

Это был брючный костюм. Но какой. Глубокого, насыщенного изумрудного цвета. Ткань — плотный, дорогой шелк, который струился и переливался в свете ламп. Брюки-палаццо с высокой талией, визуально удлиняющие мои ноги до бесконечности. И пиджак. Приталенный, с острыми, хищными лацканами. В пакете не оказалось никакой блузки. Только черный кружевной топ-бралетт, который предполагалось надеть под пиджак.

Изумрудный цвет идеально контрастировал с моей копной рыжих волос и зелеными глазами.

Я приняла душ. Натянула костюм. Ткань села так, словно мерки снимали с меня во сне. Выпрямила свои непослушные кудри в гладкие, тяжелые волны, оставив лишь легкую небрежность. Сделала агрессивные стрелки, подчеркнув кошачий разрез глаз, тронула губы нюдовой матовой помадой. Достала так же привезенные портье брендовые черные лодочки на шпильке.

Посмотрела в зеркало в полный рост.

Оттуда на меня смотрела не уставшая безработная Вика из хрущевки. Оттуда на меня смотрела Виктория Лисицына. Правая рука дьявола. Бешеная.

Я глубоко вдохнула, поправила лацкан пиджака и, цокая каблуками, вышла в коридор.

Он уже ждал меня.

Ильдар стоял у лифтов, разговаривая по телефону. На нем был безупречный, как всегда, темно-серый костюм, сидевший на его широких плечах словно броня. Заметив мое приближение, он замер. Рука с телефоном медленно опустилась.

Я шла по коридору и видела, как темнеют его глаза. Как взгляд, тяжелый, сканирующий, почти осязаемый, скользит по изумрудному шелку, задерживается на черном кружеве топа, выглядывающем в вырезе пиджака, и поднимается к моему лицу.

Я остановилась в шаге от него. Вздернула подбородок и изогнула губы в фирменной усмешке.

— Ну как, босс? — мурлыкнула, с вызовом глядя в его карие глаза. — Достаточно победоносно для вашей пресс-конференции?

Ильдар сбросил вызов на телефоне, сунул его во внутренний карман пиджака и сделал полшага ко мне. Его взгляд был таким обжигающим, что мне на секунду показалось, будто температура в коридоре подскочила на десять градусов.

— Более чем, — его голос прозвучал низко, с едва уловимой хрипотцой. Он скользнул взглядом по моим губам, потом снова посмотрел в глаза. Уголок его рта дернулся в хищной полуулыбке. — Ты проделала хорошую работу, Лисицына. Мой телефон разрывается с пяти утра. Акции пошли вверх. Дамир в восторге.

— Я же обещала, что покажу суку, — шагнула к дверям лифта, нажимая кнопку вызова. — И я всегда держу слово.

Ильдар встал рядом. Я чувствовала тепло его тела даже через ткань костюма.

— Идем, киса, — произнес он, когда двери плавно разъехались в стороны, и чуть прикоснулся горячей ладонью к моей пояснице, пропуская вперед. — Пора показать этой Сибири, кто здесь власть. И учти…

Я обернулась к нему уже в кабине лифта.

— Что?

Его глаза мерцали в свете ламп.

— Теперь ты моя, и я никому тебя не отдам.

Двери лифта закрылись, отрезая нас от внешнего мира.

— Ты охренел? — возмущенно уставилась на него, чувствуя, как внутри закипает привычная злость. — В курсе, что опять звучишь двусмысленно?

Ильдар небрежно прислонился плечом к зеркальной стене лифта и сунул руки в карманы брюк.

— Лисицына, субординацию соблюдай. Я твой начальник.

— Я думала, субординация работает в обе стороны.