— Вы просите яд под видом лекарства.

— Я прошу час.

Ферн смотрел на нее долго.

Потом зло вытащил из сумки маленький флакон.

— Три капли. Не больше. Даст силу на короткое время, потом рухнете так, что даже ваша упрямая душа не сможет спорить.

— Подходит.

— Ничего не подходит! Все ужасно!

Она выпила.

Горько.

Потом горячо.

Потом мир стал резче: лица, звуки, холод в стенах, удары Сердца. Сила не вернулась, но тело перестало разваливаться прямо сейчас.

Ферн проворчал:

— Я себя за это возненавижу.

— После победы.

— После победы я уйду в деревню лечить коз.

— Они тоже будут спорить.

— Зато честнее.

К Сердцу пошли не все.

Эйран, Марина, Кай, Гарт, Ферн, Орден с малой книгой записи, Ровена, Ардан в клятвенных цепях, Селеста в цепях, Валер Морвен, леди Хольм, архимаг Кроу и Авелла Райн как свидетели Совета. Лорд Тарс остался наверху под надзором стражи — слишком явно дергался при каждом упоминании Морвенов.

Путь вниз был уже знаком Марине, но теперь замок изменился.

Белые трещины ползли по стенам. Не везде. Местами. Как жилы болезни. Из некоторых шел ледяной туман. Где-то за камнем шептали голоса — неясные, женские, мужские, детские. Сердце било часто, неправильно, то глухо, то резко, будто его сжимала чужая рука.

Селеста шла молча.

Ардан — тоже.

Валер Морвен смотрел по сторонам с видом человека, который оказался в музее собственной семейной вины и находил экспозицию занятной.

Марина держалась за трость.

Эйран шел рядом, но не касался, пока она не попросит. Это тоже было делом. Маленьким, трудным для него, но делом.

— Что будет, если Мариус откроет чашу? — спросила она у Валера.

Он ответил не сразу.

— Зависит от того, какую формулу он использует.

— Худший вариант.

— Он привяжет Сердце не к роду Дрейкхолд, а к линии Морвен-Вирн через поврежденную супружескую клятву. Все носители действующей клятвы станут источниками подпитки.

— То есть?

Авелла Райн тихо сказала:

— Эйран, Ливия… Марина, возможно Селеста, если ее успели вписать как замену, и Ардан через старшее право. Их сила будет тянуться в Сердце до тех пор, пока новая формула не закрепится.

— А потом?

Валер Морвен спокойно сказал:

— Кто-то выживет. Кто-то нет.

Селеста дернулась.

— Он обещал, что я стану хранительницей.

Валер посмотрел на нее почти с жалостью.

— Мариус обещал вам роль красивой двери. Не хозяйки дома.

Селеста побледнела.

— Вы лжете.

— Возможно. Но вы же любите проверять через боль других.

Эйран резко сказал:

— Довольно.

Марина посмотрела на Селесту.

Впервые та была не ядовитой соперницей, не плачущей актрисой, не женщиной, которая наслаждалась чужим унижением.

Она была испуганной дочерью человека, для которого тоже оказалась расходной вещью.

Это не делало ее невиновной.

Но показывало, насколько глубоко Мариус умел пользоваться всеми.

Даже своими.

У входа в нижний зал их встретила тишина.

Плохая.

Такая тишина бывает после крика, когда стены еще помнят звук, но уже не отдают его.

Гарт первым вошел внутрь и тут же поднял руку.

— Милорд.

Они вошли.

Сердце рода висело в центре зала, треснувшее, с белой раной, которая стала шире. Под ним, там, где раньше Марина положила кровь на чашу клятвы, теперь открылся нижний круг. Камень разошелся, обнажив старую чашу.

Она была огромной, черной, почти плоской, как каменный колодец. Внутри клубилась темная жидкость. Не вода. Не кровь. Что-то между.

У чаши стоял Мариус Вирн.

Один.

В темной одежде, с распахнутыми рукавами. На его руках были порезы. На камне перед ним лежали три сосуда: один с золотисто-темной кровью Эйрана, второй с темной кровью Ардана, третий — маленький, с засохшей бурой полосой.

Кровь Ливии.

Марина узнала не разумом.

Метка узнала.

— Вы опоздали, — сказал Мариус.

Голос у него был спокойный.

Слишком спокойный для человека, которого только что поймали у сердца чужого рода.

Ардан вышел вперед, насколько позволили цепи.

— Мариус.

— Ардан. Как приятно видеть, что вы все еще считаете себя главным действующим лицом.

Ардан побелел.

Марина почти физически ощутила этот удар по его гордости.

Мариус улыбнулся.