— Как быстро вы начали оправдываться.

— Я не знала! — Селеста сорвалась почти на крик. — Он не должен был… отец не должен был уходить один.

— Куда?

Селеста замолчала.

Эйран шагнул к ней.

— Куда, Селеста?

Она смотрела то на него, то на Ардана, то на Валера Морвена, и в ее лице впервые не было игры. Только страх. Настоящий, острый, животный.

— К нижнему Сердцу, — выдохнула она. — В старую чашу. Там… там можно открыть полную подмену.

Орден резко побледнел.

— Нет.

Архимаг Кроу повернулся к нему:

— Что такое старая чаша?

Орден снял очки, которых у него все еще не было, провел рукой по лицу и сказал:

— Первичный сосуд клятвы. До того как Сердце Дрейкхолда заключили в кристалл, кровь супругов принимала нижняя чаша. Ее закрыли после падения Морвенов, потому что через нее можно было не только связывать, но и переписывать родовое право.

Лорд Тарс, уже потерявший прежнюю уверенность, хрипло спросил:

— Почему Совет не знал?

Кай резко рассмеялся:

— Потому что Совет последние сто лет был занят тем, что не замечал Морвенов у себя под носом.

Валер Морвен медленно повернул к нему голову.

— Осторожнее, лорд Кай.

— Нет, — сказал Кай. — Осторожничал я десять лет. Плохо кончилось.

Сердце ударило в третий раз.

На этот раз с потолка посыпалась каменная крошка. Белая линия на стене раскрылась шире, и из нее повалил ледяной туман.

Мира, стоявшая у колонны, бросилась к старшей ключнице, помогая той подняться. Слуги начали тесниться к дверям. Гарт рявкнул:

— Без паники! Старшие — к боковым выходам! Дети и младшие слуги — в восточную галерею!

Марина выпрямилась.

Холод вошел в кости, но вместе с ним пришла ясность.

Вот оно.

Момент, когда все красивые судебные слова рушатся, потому что враг бьет не по репутации, а по основанию дома.

Если они сейчас начнут спорить о полномочиях, Мариус у Сердца успеет сделать то, ради чего все затевалось.

— Закрыть зал, — сказала Марина.

Никто не услышал.

Слишком много голосов.

Она подняла руку с браслетом Ровены.

— Закрыть зал!

Браслет вспыхнул серебром.

Двери большого зала гулко ударили сами, раскрывая боковые створки для слуг и запирая главные. Три старые решетки, спрятанные в арках, с лязгом опустились у входа, отделяя Совет и родовых людей от общей толпы.

Зал замер.

Даже Эйран повернулся к ней.

Марина почувствовала, как браслет тянет силу из метки. Тонко, больно, но послушно. Внутренняя власть дома была не украшением. Это была сеть: двери, кладовые, тайные проходы, тревожные колокола, старые печати, все то, чем Ровена правила десятилетиями.

Теперь сеть слушала Марину.

И она впервые поняла, насколько страшная это вещь — хозяйская власть.

Не право выбирать скатерти.

Право закрыть дверь между жизнью и смертью.

— Гарт, — сказала она. — Вывести всех лишних через восточную галерею. Мира, старшие ключницы с тобой, собрать детей, слуг кухни и младших пажей в покоях леди Эстеры. Там метка комнаты держит защиту.

Мира побледнела, но кивнула:

— Да, миледи.

— Орден, записи, книга, письма — все в железный футляр. Две копии с разными людьми.

— Уже, миледи.

— Ферн…

— Я знаю, — сердито сказал лекарь. — Раненых в боковой зал, настойки не трогать, героических идиотов бить по голове при необходимости.

— Именно.

Ферн фыркнул:

— Наконец-то в доме нормальное управление.

Ровена, стоявшая у стены, смотрела на Марину с выражением, в котором горечь смешалась с чем-то похожим на признание.

— Браслет принял вас полностью, — сказала она.

— Потом обсудим семейные украшения.

Марина повернулась к Совету.

— Теперь слушайте. Мариус Вирн идет к старой чаше. Если он перепишет родовое право, ваши полномочия, наши споры и все записи станут пеплом. Он сделает Ардана законным главой, Морвенов — восстановленным домом, меня — опасной подменой, Эйрана — незаконным держателем власти. А Селесту, вероятно, новой хранительницей Сердца.

Селеста побледнела:

— Нет…

Марина посмотрела на нее.

— Нет?

Селеста сглотнула.

— Он обещал, что я стану супругой Сердца. Но не через старую чашу. Не так. Старая чаша забирает больше, чем дает.

— Вы знали о ней.

— Отец говорил… немного.

— Достаточно, чтобы молчать до последнего.

Она не ответила.

Ардан, до сих пор стоявший почти спокойно, произнес: