— Именно, — сказала Марина. — Этой формулой сделали Ливию слабой. Ей закрыли дар, забрали голос, подчинили память. Потом подделали письма ее рукой. Потом устроили измену так, чтобы она увидела достаточно. Потом решили, что ее смерть будет удобна.

Селеста вдруг всхлипнула.

Началось.

— Я не знала о формуле, — прошептала она. — Отец сказал, что Ливия больна. Что она разрушает Эйрана. Что если я помогу, все закончится мирно.

Марина повернулась к ней.

— Вы знали о письмах.

— Мне сказали, что она сама хотела отпустить Эйрана.

— Зеркало показало, как вы просили написать еще одно.

Селеста плакала уже почти беззвучно.

— Я была в отчаянии. Я любила его. Я потеряла все, когда его женили на ней.

Марина подошла ближе.

Эйран напрягся, но не остановил.

— А Ливия что потеряла?

Селеста подняла заплаканное лицо.

— Я…

— Нет. Ответьте. Что потеряла Ливия, пока вы любили чужого мужа?

Селеста молчала.

— Дар. Память. Деньги. Право голоса. Имя. Жизнь. И все это вы называете своей любовью?

Селеста вдруг перестала плакать.

Будто слезы выключили.

— Он был мой.

Эти три слова прозвучали так ясно, что зал замер.

Марина тихо сказала:

— Вот теперь правда.

Эйран смотрел на Селесту с лицом человека, который окончательно увидел вместо бывшей любви чужую алчность.

Селеста поняла, что маска сорвалась, но было поздно.

Валер Морвен мягко вмешался:

— Личная ревность леди Вирн не доказывает участия Морвенов в клятве.

— Доказывает печать Мариуса, — сказала Марина.

Она подняла черный воск.

— И кровь Эйрана, взятая Селестой. И свидетельство Ливии. И запись Сердца.

Ардан сказал:

— А также доказывает, что Эйран был настолько слаб, что его кровь можно было взять через постель бывшей невесты. Такой глава не удержит Дрейкхолд.

Эйран напрягся.

Но Марина ответила первой:

— Да.

Зал снова замер.

Она повернулась к Совету.

— Да, он был слаб. Да, он изменил. Да, его вина настоящая. Именно поэтому я не позволяю переложить все на Селесту, Мариуса, Морвенов или мертвого Ардана. Эйран Дрейкхолд виноват перед Ливией. Но его вина не делает Ардана законным. Не делает Селесту жертвой. Не делает Морвенов восстановленным домом. И не отменяет того, что он сейчас признал вину, а они продолжают прятать преступление за законом.

Эйран смотрел на нее.

В его глазах было что-то больное и благодарное одновременно.

Марина не стала смягчать:

— Я не защищаю его как мужа. Я защищаю правду как сторона клятвы.

Леди Хольм медленно кивнула.

— Это существенно.

Лорд Тарс раздраженно сказал:

— Мы уходим от основного вопроса: признание чужой души…

Архимаг Кроу перебил:

— Нет. Мы как раз к нему пришли. Если Сердце приняло чужую душу для восстановления нарушенной клятвы, значит, нарушение было настолько тяжким, что родовая магия сочла прежнюю защиту недостаточной.

Авелла Райн добавила:

— Метка не похожа на одержимость. Я видела одержимость. Здесь связь через кровь тела и право клятвы.

Валер Морвен сказал:

— Или искусная подмена.

Марина повернулась к нему.

— Тогда проверьте.

Эйран резко:

— Нет.

— Да.

Она посмотрела на Совет:

— Суд крови требует крови? Берите. Только не из раны, которую мне оставила смерть Ливии. Из метки. Пусть она скажет, чье право несет.

Ферн у стены схватился за голову.

— Я сейчас кого-нибудь ударю.

Авелла Райн подошла ближе.

— Это болезненно.

— В этом доме без боли ничего не доказывается.

— И опасно.

— Меня это уже утомило.

Эйран подошел к Марине.

— Не надо.

— Надо.

— Вы уже почти не держитесь.

— Поэтому закончим быстрее.

Он тихо сказал:

— Марина.

Имя прозвучало перед Советом.

Селеста резко подняла голову.

Ардан улыбнулся.

Валер Морвен тоже.

Марина не вздрогнула.

Пусть.

Теперь это тоже часть правды.

— Эйран, — сказала она так же тихо, — если я не докажу право сейчас, они будут жевать мою природу до ночи. А ночью Ардан найдет еще одну дверь.

Он понял.

И отступил.

Не потому что хотел.

Потому что наконец уважал ее решение больше своего страха.

Авелла Райн взяла тонкую серебряную иглу.