Селеста наконец посмотрела на нее.

И на миг в ее глазах мелькнула такая ненависть, что маска едва не сорвалась.

— Ливия… я правда не хотела, чтобы все зашло так далеко.

— Зато хотели мое место.

— Я любила его.

— Это должно меня разжалобить?

— Вы не понимаете. Его у меня забрали. Ваш дом, ваш договор, ваша слабая кровь…

— Осторожнее, Селеста. Вы же сейчас раненная невинность, а не обиженная любовница.

Эйран тихо сказал:

— Ответьте на вопрос.

Селеста перевела взгляд на него.

— Я не знаю.

— Ложь, — сказала Марина.

Зеркало вдруг потемнело.

Серебряные линии на стенах вспыхнули.

Голос, не мужской и не женский, прошел по комнате:

— За ложь платят памятью.

Селеста вскрикнула.

Ее лицо в зеркале исказилось, будто невидимая рука схватила ее за волосы и дернула назад.

В стекле вспыхнуло воспоминание.

Селеста стоит в этой самой комнате. Перед зеркалом сидит Ливия, бледная, почти безвольная. Мариус держит ее за руку. Ровена стоит у стены.

Селеста наклоняется к Ливии и шепчет:

— Напиши красиво, дорогая. Так, чтобы он поверил, будто ты сама отдала его мне.

Ливия плачет.

Мариус говорит:

— Достаточно.

Ровена отворачивается.

Селеста улыбается.

— Нет. Пусть напишет еще одно. На случай, если захочет сопротивляться.

Воспоминание оборвалось.

Селеста в зеркале задыхалась.

Эйран стоял белый от ярости.

Марина почувствовала, что пальцы у нее стали ледяными.

— Вы не хотели, чтобы все зашло далеко? — спросила она тихо. — Вы стояли здесь и наслаждались.

— Нет, — прошептала Селеста. — Это зеркало лжет. Оно показывает не так…

Голос зеркала снова:

— За ложь платят памятью.

Селеста закричала.

На этот раз в стекле вспыхнуло другое.

Ночь в комнате алых гобеленов. До прихода Эйрана. Селеста стоит у стола, капает что-то красное в вино. Ее руки дрожат. Мариус рядом.

— Не больше трех капель, — говорит он. — Нам нужна слабость, не сон.

— А если он уйдет?

— Ты знаешь, как удержать мужчину, который когда-то считал тебя потерянной.

— А Ливия?

— Увидит ровно столько, сколько сломает ее окончательно.

Селеста закрывает флакон.

— Если она умрет?

Мариус смотрит на нее холодно.

— Тогда у нас будет горе, а не скандал.

Воспоминание исчезло.

Эйран резко шагнул к зеркалу:

— Где ты?

Селеста плакала уже по-настоящему.

Или очень похоже.

— Я не могу… он слышит…

Марина смотрела на Эйрана. Вот оно. Проверка. Не белым льдом. Хуже.

Старая любовь. Вина. Женщина, которая плачет из зеркала и просит о помощи.

И рядом — жена, которую эта женщина ломала.

— Эйран, — сказала Марина.

Он повернул к ней лицо.

— Если вы сейчас броситесь спасать ее без доказательств, зеркало исчезнет, Мариус получит время, а я получу еще одну красивую историю о том, почему чужая боль важнее моей правды.

— Я не брошу вас.

Селеста в зеркале всхлипнула:

— Он убьет меня…

Марина не отвела глаз от Эйрана.

— Вы слышали?

— Да.

— И?

Он медленно повернулся к зеркалу.

— Леди Вирн.

Селеста замерла.

Он не назвал ее по имени.

— Вы получите помощь, если сообщите место, где вас удерживают, и если ваши сведения подтвердятся. Но я не уйду из этой комнаты, пока зеркало не отдаст память леди Ливии.

Лицо Селесты изменилось.

Плач исчез не полностью, но под ним проступило что-то жесткое.

— Ты выбираешь ее?

Эйран ответил не сразу.

Марина стояла рядом и вдруг поняла, что не хочет слушать красивых слов. Не сейчас. Не после всего.

Но он и не сказал красивых.

— Я выбираю правду, которую должен был выбрать раньше.

Зеркало дрогнуло.

Селеста закричала не от боли — от ярости.

— Она не твоя! Ты даже не понимаешь, кто смотрит на тебя ее глазами!

Марина похолодела.

Эйран медленно повернулся к ней.

Слова попали.

Не полностью, но глубоко.

Селеста увидела это и рассмеялась сквозь слезы.

— Да, Ливия? Или как тебя теперь называть?

Метка на руке Марины вспыхнула.

Зеркало сказало:

— За правду тоже платят.

Стекло потемнело.

Селеста исчезла.