Вместо нее в зеркале появилась Марина.

Не Ливия.

Марина Орлова.

Такая, какой была до аварии: тридцать два года, усталые глаза, темно-русые волосы, мокрое пальто, телефон в руке. Вокруг — ночная улица, асфальт, свет фар.

Марина застыла.

Эйран смотрел в зеркало.

И видел.

Теперь видел.

В зеркале прежняя Марина оборачивается на звук машины. В последний миг на лице не страх, а усталое раздражение — она не успела отойти. Удар. Свет. Темнота.

Потом голос.

Не человеческий.

«Возьмешь чужую жизнь — допишешь чужую правду».

Зеркало погасло.

Комната осталась в полной тишине.

Марина не могла вдохнуть.

Вот цена.

Зеркало выбрало воспоминание, которое держало ее собой.

Момент смерти.

И отдало его не только ей.

Эйрану.

Он медленно повернулся к ней.

В его глазах было то, чего она ждала с первого дня и боялась одновременно.

Понимание.

Не полное. Невозможное. Но достаточно страшное.

— Кто вы? — спросил он тихо.

Марина сжала трость.

— Женщина, которая теперь живет в теле вашей жены.

Он не отступил.

Не потянулся к мечу.

Не назвал ее демоном, ложью, тварью.

Просто смотрел.

— Ливия умерла?

— Да.

Слово вышло хриплым.

— У алтаря?

— Я думаю, раньше. Там, где ее сломали. У алтаря умерло тело. Или последняя надежда.

Эйран закрыл глаза.

На лице его прошла такая боль, что Марина почти пожалела, что сказала.

Почти.

— А вы?

— Я тоже умерла. В своем мире.

Он открыл глаза.

— И попали сюда.

— Да.

— Почему?

— Не знаю.

Голос зеркала тихо отозвался из темного стекла:

— Потому что мертвая жена позвала ту, кто уже пережила предательство и не утонула.

Марина вздрогнула.

Эйран посмотрел на зеркало.

— Ливия позвала?

— Боль зовет похожую боль. Несправедливость ищет руки, которые не дрожат.

Стекло посерело.

На его поверхности проступили строки:

«Три письма написаны рукой Ливии без ее воли. Кровь Эйрана взята Селестой в ночь черной трещины. Клятва изменена через зеркало свидетельств по приказу Мариуса Вирна. Ровена Дрейкхолд присутствовала и знала о стирании памяти, но не знала о подмене Сердца».

Марина прочла вслух каждую фразу.

Эйран стоял неподвижно.

Зеркало продолжило:

«Память Ливии хранится в третьем письме. Сожги ложные слова живым огнем супруги, и она скажет сама».

Три письма на полу вспыхнули серебром.

Марина наклонилась, но Эйран опередил.

— Не трогайте.

— Это мои письма.

— Поэтому тем более.

Он осторожно поднял их. Ничего не произошло. Передал ей.

На третьем листе — тот самый текст о том, что Ливия просит Селесту утешить мужа. Чернила на нем шевелились, словно живые.

Марина почувствовала, как в груди нарастает чужая дрожь.

Ливия.

Здесь.

Не голосом, а памятью.

— Живой огонь супруги, — сказал Эйран.

— Что это?

Он посмотрел на ее метку.

— Не драконий огонь. Ваш.

Марина тихо рассмеялась.

— У меня нет огня.

Зеркало ответило:

— У той, кто выжил после измены, всегда есть огонь. Просто не все мужчины умеют его видеть.

В другой ситуации Кай наверняка бы оценил.

Сейчас его не было, и комната оставалась слишком серьезной.

Марина посмотрела на письмо.

Потом на Эйрана.

— Если я сожгу его, память Ливии исчезнет?

Зеркало молчало.

Орден бы сказал, что молчание древних артефактов всегда дурной знак.

Эйран произнес:

— Возможно, ложь исчезнет. А память освободится.

— Возможно?

— Я не знаю.

— Вы сегодня честны почти до жестокости.

— Вы не заслуживаете еще одной красивой лжи.

Она долго смотрела на него.

Потом положила письмо на каменную чашу перед зеркалом. Такая там тоже была — маленькая, черная, с выемкой для огня.

— Как?

Эйран достал кресало.

Марина покачала головой.

— Нет. Оно сказало — мой огонь.

Она подняла руку с меткой над письмом.

Ничего.

Только холод.

Марина закрыла глаза.

Она вспомнила не магию. Не клятвы. Не драконов.

Свою кухню в прежней жизни.