— Вот именно. Не сейчас. Поешьте. Посидите. Подумайте не о мертвых, не о роде, не о трещинах, а о себе. Хоть полчаса, миледи. Хоть полчаса проживите как человек, а не как судебный инструмент с пульсом.

Она открыла глаза.

Ферн отвел взгляд, будто сказал лишнее.

— Хорошо, — сказала Марина.

Он посмотрел с подозрением:

— Что хорошо?

— Полчаса.

— Я должен записать? Вы согласились с лекарем без боя.

— Не привыкайте.

— Все вы так говорите.

Ужин принесли простой: горячее мясо, хлеб, тушеные коренья, густой ягодный морс и маленькую тарелку пирогов, которые Кай, видимо, действительно выбил у кухни под угрозой новой клятвы. Марина ела медленно, но с настоящим голодом. После дней на настоях и бульонах обычная еда казалась почти чудом.

Мира сидела рядом, не как служанка у стены, а на низкой скамейке, по настоянию Марины.

— Вы теперь будете хозяйкой дома? — спросила она вдруг.

Марина отложила кусочек хлеба.

— Не знаю.

— Простите.

— Не извиняйся. Я правда не знаю.

Мира теребила край передника.

— Если вы уйдете… вас отпустят?

— Теперь да.

— А куда?

Хороший вопрос.

Очень хороший.

Марина посмотрела на огонь.

В свой мир? Там, возможно, лежит ее тело. Или уже не лежит. Там нет открытой двери, нет гарантии, что Сердце способно вернуть ее обратно, нет обещания, что после разрыва клятвы она не исчезнет просто в пустоту.

Остаться не женой? Возможно. Но в чьем теле? С каким именем? В доме, где каждый будет помнить, что она не прежняя Ливия, но и не просто Марина?

Остаться женой Эйрана? Это слово все еще царапало.

Женой мужчины, который предал Ливию.

Женой мужчины, который признал вину, отпустил, изменился делами — но не мог стереть прошлое.

И не должен был.

— Вот это я и должна понять, — сказала Марина.

Мира тихо спросила:

— А вы хотите уйти от него?

Марина не ответила сразу.

Перед глазами всплыл не Эйран с Селестой в комнате алых гобеленов — это была память Ливии, больная и выжженная. Потом другой Эйран: у двери ее покоев ночью, босой, с мечом в руке; у Сердца, признающий Ливию женой; в Совете, называющий Марину по имени и не отрекающийся от правды; в комнате с Арданом, отказывающийся от наследства страха.

— Я хотела уйти от того мужчины, которым он был, — сказала она.

— А сейчас?

— Сейчас я не знаю, кем он станет.

— А вы?

Марина посмотрела на Миру.

Та смутилась, но не отвела глаз.

— Что я?

— Вы знаете, кем станете?

Марина вдруг тихо рассмеялась.

Мира испугалась:

— Я сказала что-то не то?

— Нет. Как раз то.

Она не знает.

Вот в чем правда.

Все эти дни она боролась за Ливию, за имя, за право, за доказательства, за то, чтобы не дать другим определить ее. Но теперь, когда чужие определения падали одно за другим, оставался самый трудный вопрос.

Кто она сама?

Марина Орлова, умершая в своем мире.

Ливия Дрейкхолд, которой уже нет.

Принятая душа.

Сторона клятвы.

Ненужная жена, которая больше не плачет.

Все верно.

И все недостаточно.

В дверь постучали.

Мира поднялась, но Марина сама сказала:

— Войдите.

Вошел Кай.

Без обычной легкой улыбки, но уже не с тем пустым взглядом, что был у него в часовне. В руках он держал маленькую серебряную рамку.

— Не помешал?

Ферн, сидевший у камина с видом сторожевого ворона, сразу ответил:

— Да.

Кай поклонился ему:

— Мастер Ферн, ваша доброта всегда согревает.

— Я могу согреть вас горчичником.

— Угроза принята.

Марина кивнула на кресло.

— Садитесь.

Кай сел, повертел рамку в руках и положил на столик перед ней.

В рамке был маленький портрет Лиары.

Живая. С темными волосами, смешливыми глазами и чуть упрямым подбородком. Художник поймал ее в тот миг, когда она будто собиралась сказать что-то дерзкое и уже знала, что ей это не простят.

— Нашел в часовне, — сказал Кай. — За камнем у алтаря. Она спрятала. Наверное, думала, что когда-нибудь мы посмеемся.

Марина осторожно взяла портрет.

— Она красивая.

— Она была невыносимая.

— Обычно это говорят с любовью.

— Так и есть.

Он замолчал.

Мира тихо вышла в соседнюю комнату, оставив их почти наедине, если не считать Ферна, который демонстративно не слушал.