— Вы все правильно перечислили. Не пытайтесь сделать из этого красивое страдание. Это просто последствия.

Он кивнул.

— Я не пытаюсь.

— Хорошо.

Она хотела сесть, но тело тут же напомнило, что за последние дни его резали, морозили, таскали по башням, советам, подземным залам, магическим чашам и часовням.

Эйран сделал движение вперед.

Марина подняла руку.

— Не надо.

Он остановился.

Ферн появился из-за ширмы, будто его вызвали самим словом «не надо».

— Вот именно. Не надо. Ни садиться, ни говорить о последствиях, ни решать судьбу рода на пустой желудок.

Марина слабо усмехнулась.

— Вы здесь живете?

— Теперь да. Пока эта семья не научится не умирать каждые полчаса, я ставлю лагерь.

В руках у него был поднос: бульон, хлеб, чашка настоя и маленькая миска с чем-то темным.

— Еда, — сказал он. — Лекарство. И мое плохое настроение.

— Последнее обязательно?

— Самое целебное.

Эйран поднялся.

— Я позову Миру.

— Мира спит, — сказал Ферн. — Я сам велел. Девочка держалась на ногах из одной преданности и страха, что вы опять полезете спасать мир без платка на плечах. Пусть спит.

Марина почувствовала укол нежности.

Мира.

Надо будет обязательно поговорить с ней позже.

Если будет позже.

Ферн помог ей сесть, подложил подушки и поставил поднос на колени. Эйран отошел к окну, давая ей не чувствовать себя больной под наблюдением, но все равно оставался в комнате.

Марина ела медленно. Бульон оказался горячим, крепким, почти вкусным. Значит, Ферн был не так зол, как изображал.

— Что с Сердцем? — спросила она после нескольких ложек.

Лекарь посмотрел на Эйрана.

Ответил тот:

— Трещина закрылась почти полностью. Осталась тонкая белая линия. Орден говорит, что это не повреждение, а незавершенная клятва.

Марина опустила ложку.

— Выбор.

— Да.

Ферн сразу сказал:

— Не сейчас.

— Я просто спросила.

— Вы так говорите перед каждой катастрофой.

Эйран вернулся к креслу.

— Сердце не требует решения немедленно.

— Сколько времени?

— До завершения Суда крови.

— То есть до вечера.

— Возможно, до полуночи.

Марина тихо рассмеялась.

— Щедро.

Ферн поставил чашку с настоем ближе.

— Пейте. Свободу лучше встречать с нормальным пульсом.

Она взяла чашку.

Слово «свобода» прозвучало странно.

В прежней жизни свобода после развода сначала была не радостью. Пустотой. Комнатой, где никто не бросает грязные фразы, но и никто не говорит «я дома». Возможностью выбирать ужин, не спрашивая. Возможностью спать поперек кровати. Возможностью не ждать. Но все равно долго казалось, что свобода — это место после пожара, где еще пахнет гарью.

А здесь свобода могла означать уход.

Но куда?

В свой мир? Она умерла.

В этот мир — без имени, без дома, без понимания, кто она вне тела Ливии?

Или остаться в Дрейкхолде, где каждый камень помнит боль, а мужчина, который теперь смотрит на нее с уважением, все равно изменил женщине, чье тело она носит?

Слишком много вопросов для человека, которому только что разрешили бульон.

— Если я уйду, — сказала Марина, — что будет с родом?

Эйран не ответил сразу.

Ферн шумно вздохнул, но на этот раз не перебил.

— Сердце отдаст вам право выхода, — сказал Эйран. — Клятва будет разорвана правильно. Я потеряю часть силы, потому что первичная клятва восстановлена через вас. Дрейкхолд ослабеет, но не рухнет. Трещина останется закрытой, если Совет признает преступления и уберет морвенскую подмену из формул.

— Вы потеряете половину силы?

— Возможно.

— И власть?

— Часть.

— Совет может использовать это против вас.

— Да.

— Ардан?

— Если его не лишат права окончательно, попытается.

— Морвены?

— Тоже.

Марина посмотрела на него.

— И вы все равно отпустите?

Он поднял глаза.

— Да.

Слово прозвучало без подвига.

Без попытки понравиться.

Просто ответ.

— Почему?

Эйран долго молчал.

Потом сказал:

— Потому что Ливию никто не отпустил. Ее держали долгом, домом, страхом, моей холодностью, чужими письмами, материнскими правилами, Селестиными улыбками. Она умерла в клетке, которую все называли браком. Если я попытаюсь удержать вас, то все, что говорил у Сердца, станет ложью.

Марина опустила взгляд на чашку.