Я выдержала, по моим внутренним подсчётам, минуты три. Может быть, четыре. Это, по-моему, был мой личный рекорд по терпению, и я даже мысленно собой возгордилась.
— О чём с вами говорил дядюшка Эдвин? — спросила я лёгким, почти светским тоном, как будто меня это интересовало примерно так же, как погода в Эдинбурге на следующей неделе.
Хотя внутри меня в этот момент, между прочим, всё уже распирало от любопытства настолько, что я была близка к тому, чтобы лопнуть тут же, на диване, и оставить матушке только пятна на обивке.
— Представляешь, — сказала матушка ровно тем же светским тоном, не отрывая глаз от вязания, — он попросил твоей руки.
Сердце у меня загрохотало в ушах. Я даже на секунду испугалась, что матушка его услышит. Книгу я зачем-то прижала к коленям — видимо, на случай, если сердце надумает выпрыгнуть через корсаж.
— И что вы ответили? — спросила я аккуратно.
Матушка подняла на меня глаза.
— Конечно, я отказала.
И вот тут надо остановиться.
Потому что сказала она это таким тоном, с такой интонацией, с таким растянутым, почти оперным «конее-е-ечно», что у меня в первую секунду буквально отнялась речь. Это «конечно» взлетело куда-то под потолок, повисело там, развернулось во всём своём великолепии и опустилось обратно в комнату с явным намёком: ты, дочка, что, совсем дурочка? За кого ты меня принимаешь? Я ведь твоя мать, я тебя растила, я тебе сопли вытирала, а ты думаешь, что я возьму и так сразу соглашусь?
Я и не знала, что леди Эмма умеет так. Высоко. Длинно. С характером. С внутренним достоинством оскорблённой королевы. Если бы это происходило в опере, я бы аплодировала, но это происходило в нашей с ней спальне, и аплодировать мне не хотелось совершенно.
— Ма… — только и выдавила я. — Но…
— Я думаю, он это делает, чтобы спасти твою репутацию, — отрезала она, снова возвращаясь к петлям так спокойно, будто только что не разбила мне жизнь, а сообщила, что на ужин будет рыба.
Ну и чудесно, подумала я. Прекрасно. Восхитительно. Хоть так. Хоть из чувства долга, хоть из жалости, хоть от скуки, хоть из тоски по разнообразию — да хоть из чего, мне в этот момент было абсолютно всё равно, потому что когда мужчина, который тебе нравится, идёт просить твоей руки, — даже если он идёт из соображений «надо так надо», — это, согласитесь, лучше, чем если бы он не пошёл вовсе.
— Представь, что люди скажут, — добавила матушка.
Да много чего они скажут. И о вдовце скажут, и о беседке скажут, и о платье моём что-нибудь скажут, и о матушкиной шали скажут — потому что языкам, как известно, лишь бы работать, а уж по какому поводу — дело двенадцатое. Но скажут это всё, как обычно, за спиной. Так что какая, в общем-то, разница, подумала я, но вслух, разумеется, не сказала.
— Нет, Лиззи. Категорически нет.
Я закрыла глаза.
— Я… — начала я, и голос мой предательски дрогнул на этом коротеньком местоимении, как будто оно весило тонну. — Мне нравится Эдвин.
Спицы у неё остановились, петля так и осталась не взятой, и в наступившей тишине я отчётливо услышала, как она прошептала что-то про господа. Не молитвенно, не благоговейно — скорее в том смысле, в котором русские люди в моём веке говорят «господи, ну за что мне это».
Потом она глубоко вздохнула и сказала ровно одно слово:
— Уезжаем.
Точнее, не одно, а почти одно: «Надо уезжать. Мы загостились». Но смысл был именно такой.
В этот самый момент, как по сценарию, в дверь постучала горничная и внесла поднос с завтраком, повисла пауза, — и я решила, что разговаривать с голодной женщиной о судьбоносных вопросах нет никакого смысла. Поэтому я молча взялась за чай.
К обеду мы не вышли. К ужину не появился Эдвин.
И вот это, надо сказать, оказалось чрезвычайно по-шотландски. Чрезвычайно. То есть когда что-то случается — что-то важное, тревожное, требующее разговора, — все обитатели этого прекрасного дома немедленно расходятся по своим комнатам и старательно избегают встречаться друг с другом, чтобы, не дай бог, не наговорить лишнего. Видимо, такова местная стратегия: если переждать молча достаточно долго, проблема либо рассосётся сама, либо вообще выяснится, что её и не было.
У нас в Саратове это называлось «обиделись и сидим». Только у нас обычно ещё и хлопали дверями, а тут — нет, тут культурно. Молча. С достоинством. С прямыми спинами.
И вот мы легли спать. Вот тут-то я и решила, что хватит.
Накануне ночью отповедь читала она. Сегодня ночью читать буду я. И в этом, я считаю, не было ничего обидного — это был просто справедливый обмен. Поэтому, как только матушка устроилась в своей кровати и со значительным кряхтением положила руки поверх одеяла, я приступила.