Он кивнул, не очень уверенно, словно кивок сам по себе мог всё уладить, и пошёл дальше. Не попрощавшись. Не потому, что хотел быть грубым. Просто потому, что не доверял собственному голосу: ещё одно слово — и он, пожалуй, окончательно потеряет лицо.
Шёл он странно, почти неровно, будто ноги на несколько шагов позабыли как двигаться.
И ему все казалось, что Элизабет смотрит ему в спину, но повернуться, чтобы узнать это, ему не хватило сил.
Глава 22
Я вернулась в комнату, всё ещё держа в пальцах ту самую веточку жимолости, которую зачем-то не бросила где-нибудь по дороге — в траву, под куст, в вазу, в пасть первому встречному барану, куда угодно. Но рука, видимо, ушла в отдельное от меня существование и забыла разжаться.
Матушка сидела у окна, в полосе утреннего света, со своим вечным вязанием на коленях. Серый шерстяной клубок лежал в корзинке у её ног, нитка тянулась к пальцам, а спицы постукивали быстро и ровно. Матушка вообще не любила тишину: если в доме можно было чем-нибудь постучать, потрещать, пошуршать или хотя бы выразительно вздохнуть, она именно это и делала.
Подняв голову и увидев меня у порога, она тут же всплеснула руками.
— Лиззи! Что с тобой? Ты как будто привидение увидела.
Я замерла у порога, машинально пряча веточку в ладони.
— Всё хорошо, матушка.
И это было почти правдой. Почти — потому что внутри у меня уже вовсю шевелилось всё то, чему в этом веке полагалось не уделять внимание: его взгляд, его шаг ко мне, моя собственная совершенно неприличная готовность не отступить и это проклятое «Эдвин», которое само вертелось на языке, будто я всю жизнь только так его и называла, а не изображала примерную племянницу при суровом дядюшке.
Снаружи же я, как обычно, пыталась выглядеть примерно как благовоспитанная барышня, у которой в голове должны помещаться исключительно чай, погода, новые ленты, состояние матушкиного здоровья и, в крайнем случае, умеренно печальные мысли о бедных. Внутри, разумеется, ничего подобного не помещалось уже давно.
Я прошла к кровати и села на край. Матрас тихо скрипнул, холодное покрывало легло под ладонь, а я всё ещё держала жимолость, словно это была не веточка, а вещественное доказательство моего нравственного падения. Я наконец разжала пальцы, и смятая жалкая веточка с одним надломленным листом упала рядом на покрывало.
Я посмотрела на неё, потом всё-таки улеглась, подложив ладонь под голову, и уставилась в потолок. Потолок был белёный, с едва заметной трещинкой у балки, и в эту минуту показался мне вещью бесценной: молчал, не приподнимал бровей, не спрашивал, отчего я краснею, и не делал вид, будто не заметил, в какую именно сторону у меня свернули мысли.
А мысли, надо сказать, свернули не туда без всякого моего разрешения.
Эдвин. Не «дядюшка». Именно Эдвин.
Он ведь не просто так попросил называть его по имени. Я, конечно, теперь числилась барышней двадцати лет, с лентами, перчатками, матушкой под боком и репутацией, которую полагалось беречь примерно как государственную тайну, но память у меня, слава богу, осталась не из пансиона благородных девиц. И уж точно не из монастыря.
Мужчина, который вдруг просит называть его по имени, хотя ещё вчера прятался за «дядюшкой», как за крепостной стеной, и при этом смотрит не совсем в глаза, потом спохватывается, отводит взгляд и сжимает книгу так, будто это не книга, а последний спасательный круг на тонущем Титанике, — такой мужчина, простите, думает не о семейной нежности.
Семейная нежность вообще, насколько я успела заметить за свою долгую и местами совершенно бесполезную жизнь, редко заставляет человека смотреть на твои губы.
И тут уж, честное слово, перепутать невозможно. Можно ошибиться с тоном. Можно не понять намёк. Можно даже сделать вид, что ничего не заметила. Я, например, могла бы. У меня в этом отношении уже почти образовалась некоторая практика: я часто не понимаю, что собеседник имеет в виду, если он это не сказал прямо в лоб.
Но когда мужчина собирается тебя поцеловать, это не нужно объяснять словами. И это я видела и понимала лучше, чем любые слова.
Воздух между вами делается теснее. Расстояние, которое минуту назад было вполне приличным, вдруг становится подозрительно коротким. Он замолкает на половине мысли. Плечи у него напрягаются так, будто он удерживает себя на месте силой воли, воспитания и каких-то очень древних семейных запретов. А ты почему-то начинаешь слышать собственное дыхание и совершенно отчётливо понимаешь, что вот сейчас, если никто не кашлянет, не наступит на грабли и не призовёт вас к порядку именем королевы, случится то самое.
Я даже была к этому готова. Смешно, конечно.