Бедная родственница Страница 12 из 88
Скорость
7
Главы
0%
Страница 12 из 88

К обеду я готовилась. Стояла перед бронзовым зеркалом и пыталась уложить рыжие непокорные волосы во что-нибудь, хотя бы отдалённо напоминающее причёску. Шпильки гнулись, пряди вылезали, я втыкала их обратно, а они снова вылезали, и всё это напоминало сражение, в котором я проигрывала.

Матушка уже вернулась и сидела на тахте, удивительным образом ожившая после утреннего полуобморока. Она вязала, говорила, и в голосе её звенело особенное материнское возмущение: кто-то покусился на самое святое — на её право решать судьбу дочери.

— Нет, Лиззи, ну что за глупости, — говорила она, яростно стуча спицами и путая петли, не замечая этого, — что за глупости пришли в голову Эдвину. Выдать тебя. Выдать! И за кого, спрашивается? За лорда Фицуильяма! Вдовец, Лиззи. Сорокалетний вдовец!

Она произнесла «сорокалетний» так, как произносят «прокажённый».

— Ему сорок пять лет, Лиззи, — повторила она, схватившись за грудь, будто само это число причиняло ей физическую боль. — Старик! И он, говорят, тяжёлый человек и Эдвин предлагает тебе, моей девочке, моей Лиззи, этого… этого…

Сорокапятилетнийлетний старик, подумала я, втыкая в волосы последнюю шпильку и глядя на себя в зеркало – на рыжие вихры, на веснушки, на серое заштопанное платье. Я улыбнулась, не сдержавшись: мне, женщине, которой внутри было тридцать три, слово «старик» применительно к сорокалетнему мужчине звучало, мягко говоря, забавно. Хотя, по правде, люди в этом веке старели иначе и с чем это было связано – с питанием, с медициной, с водой, с вечной сыростью, с отсутствием солнцезащитного крема, которого здесь не изобретут ещё лет сто пятьдесят, – я не знала, но видела результат каждый день: матушке пятьдесят восемь, а выглядит на все семьдесят, и это была норма.

— Идём, матушка, — сказала я, подавая ей руку. — Опаздывать, полагаю, невежливо.

Мы спустились в малую столовую. У камина стояли двое: лорд Эдвин, в очередном безупречном сюртуке, на этот раз тёмно-сером, с серебристым жилетом, похожий на иллюстрацию из журнала мод, каких в этом веке ещё не придумали, – и рядом с ним другой мужчина.

Я остановилась на пороге и посмотрела. Лорд Фицуильям был не молод – тут матушка угадала. Но и далеко не той развалиной, какую я ждала увидеть: сгорбленного обрюзгшего старика с тусклыми глазами и трясущимися руками.

Он оказался высок, почти с Эдвина ростом, широкоплеч, с прямой военной выправкой – такую дают седло и строй, а не кабинет. Лицо выдавало возраст: от носа к углам рта лежали глубокие резкие морщины, лоб прорезали тяжёлые складки, обветренная грубоватая кожа потемнела от солнца и ветра, а густая седина в тёмно-русых волосах особенно бросалась в глаза на висках.

Но светлые серые глаза в сетке мелких морщин смотрели остро и цепко, тяжёлый квадратный подбородок выдавал упрямство, и вся его крупная, крепко сбитая фигура в тёмно-коричневом сюртуке излучала мужскую уверенность.

Ему было сорок пять полных лет, а выглядел он, пожалуй, на все пятьдесят пять, может, пятьдесят шесть. Но, Господи. Очень даже ничего.

Я улыбнулась от чистого, искреннего, совершенно непроизвольного удивления, потому что ожидала развалину, а увидела мужчину с жёстким обветренным лицом и серыми внимательными глазами. Несовпадение ожидания с реальностью выбило из меня улыбку раньше, чем я успела её удержать.

Видимо, улыбнулась я слишком широко и открыто, совсем не так, как полагалось бы забывчивой скромной девушке, впервые встречающей возможного жениха, потому что одновременно произошли две вещи.

Матушка, стоявшая рядом, незаметно, но ощутимо ткнула меня локтем в бок с материнским намеком, который без единого слова говорит: возьми себя в руки. Немедленно.

А лорд Эдвин Уинтерботтом, стоявший у камина с бокалом в длинных пальцах, медленно, с тем самым невыносимым, уже знакомым мне изяществом поднял левую бровь.

 

Глава 5

Обед начался как пытка – с мучительной неловкости первых минут, когда все четверо сидели за слишком длинным столом, а никто не знал, что сказать. Тишину заполняли только звон приборов и матушкино нервное покашливание. Но лорд Фицуильям, к моему удивлению, оказался человеком, умеющим вести беседу.

Не так, как Эдвин, – не этой отточенной безупречной вежливостью, за которой стоит стена.

Фицуильям подбирал слова не потому, что боялся сказать лишнее, а потому, что не любил тратить их попусту. Рассказывал про своё поместье на севере, про овец, про охоту, про собак, которых держал целую свору. В его негромком, чуть хрипловатом голосе слышалась спокойная тёплая доброжелательность, и рядом с ней неловкость таяла сама собой.

И обращался он ко мне. Не к матушке, не к Эдвину – ко мне. Поворачивался всем корпусом, смотрел прямо в лицо светлыми серыми глазами.. В этом взгляде не было ни снисхождения, ни оценки, ни того примеряющего мужского интереса, от которого хочется запахнуться поплотнее. Он смотрел просто и честно, с открытым любопытством, и было видно: ему нравится то, что он видит.