Дома была суматоха. Гостей, благодаря бурной деятельности местной сплетнической сети, было немного — что меня, в общем-то, скорее радовало, чем огорчало. Поздравляли. Поднимали бокалы. Говорили какие-то торжественные тосты. Эдвин сидел рядом.
Иногда касался моей руки, короткими, выверенными прикосновениями, и каждый раз от этого касания у меня внутри что-то коротко вздрагивало, как струна, которую щипнули и тут же отпустили.
А потом был вечер. А потом — первая брачная ночь. И снова наставления матушки.
Она пришла к нам в спальню, пришла со свечой в руке и с лицом, выражающим целый список чувств одновременно: тут было и волнение, и гордость, и тревога, и какая-то странная нежность, которой я раньше у неё не замечала, и сверху всего этого — тонкий слой суровости, чтобы я, не дай бог, не догадалась о нежности.
Она усадила меня. Поправила мне волосы. Зачем-то вздохнула.
И начала по новой.
Про долг. Про терпение. Про то, что нужно лежать тихо и думать о чём-нибудь возвышенном. Про то, что мужчины — они, Лиззи, такие, и с этим ничего не поделать, и нужно просто перетерпеть. Про то, что утром, когда всё закончится, я почувствую себя по-настоящему замужней женщиной — это она, надо отдать ей должное, сказала уже немного теплее, чем всё остальное.
Я слушала. Я кивала.
Я была уже в ночной сорочке, отшитой специально к этому случаю, белоснежной, длинной до самых пят, закрытой по самое горло, с маленькими пуговичками от подбородка и ниже, с длинными рукавами, с кружевной отделкой по вороту. Всё как полагается. Всё в строгом соответствии с представлениями этого века о благочестивой невесте. Снаружи — невинность, скромность, белизна.
Снаружи — да.
Внутри — простите меня, дорогие современницы, простите меня, матушка, простите меня, Шотландия, — мысли мои были отнюдь не такие белоснежные, как моя сорочка. Совершенно.
И если бы матушка хоть на секунду заглянула в мою голову в этот момент, она бы, я думаю, не то что не закончила свои наставления — она бы бросила свечу и убежала из комнаты, осеняя себя крестом до самой лестницы.
Но матушка, к счастью, в голову мне не заглядывала.
Она закончила. Поцеловала меня в лоб. Снова вздохнула. И вышла, прикрыв за собой дверь так тихо, как будто за дверью спал младенец.
Я осталась одна.
Я сидела на краю кровати, в своей идеальной сорочке, в комнате, освещённой двумя свечами и камином, и смотрела на дверь.
Сердце у меня стучало.
В дверь постучали.
— Разрешите?
Господи. Господи, господи, господи.
Простите меня, читатели, простите меня, приличия, простите меня, девятнадцатый век, — но это «разрешите», произнесённое сквозь дверь его ровным, чуть приглушённым голосом, оказалось настолько обескураживающе, оглушительно, неприлично сексуальным, что я на секунду потеряла дар речи.
Потому что в этом «разрешите» было всё. И уважение. И сдержанность. И то, что он спрашивает, а не входит. И то, как именно он спрашивает — не нагло, не игриво, не нервно, а вот так, ровно, спокойно, как воспитанный человек.
Это был самый сексуальный звук, который я слышала за две свои жизни, объединённые.
— Разрешаю, — сказала я, и голос у меня прозвучал на удивление ровно. Откуда взялась эта ровность — не знаю. Видимо, тело мудрее меня и понимает, что в такие моменты дрожать в голосе — это перебор.
Дверь открылась. Он вошёл.
Без сюртука — видимо, оставил его где-то у себя, — в одной рубашке и жилете, в брюках, без шейного платка. Шейный платок я заметила сразу, потому что я уже привыкла его всегда видеть на Эдвине, и теперь его отсутствие на привычном месте было как маленькое домашнее чудо. Шея у него, оказывается, тоже была. Кожа на ней — тёплого, чуть смуглого оттенка. Я заставила себя посмотреть выше.
Выше тоже было хорошо.
Он закрыл дверь за собой и постоял у двери секунду — то ли собираясь с мыслями, то ли давая мне возможность собраться со своими.
— Лиззи.
— Да.
И больше мы оба какое-то время ничего не говорили, потому что, видимо, оба не знали, с чего полагается начинать в такой ситуации воспитанному шотландцу и не очень воспитанной саратовчанке.
Я встала. Сама не знаю почему. Просто встала. И босиком, в своей идеально-белой сорочке, пошла к нему.Я остановилась перед ним, так близко, что почувствовала тепло, идущее от него.
— Я помогу вам, — сказала я.
И сама удивилась, до чего у меня получилось ровно. Спокойно. Почти по-хозяйски.
— Раздеться.
Он чуть приподнял бровь. Ту самую. Левую. И не сказал ни слова — только опустил руки, давая мне эту возможность.
Я взялась за пуговицы жилета.