Слово далось тяжело. Каждый раз давалось тяжело, и я каждый раз произносила его с тянущим чувством где-то в горле, потому что моя мама, настоящая, моя, осталась в другом мире, в другом веке, в квартире на четвёртом этаже с геранью на подоконнике и фотографией деда на стене, и она, моя мама, при всех своих недостатках, при всех наших ссорах и непростых разговорах на кухне, никогда, ни разу в жизни не позволила бы какому-то высокомерному аристократишке задвинуть себя в угол и не выйти к чаю.
— Мама, послушай меня, — сказала я, и матушка подняла глаза от вязания. — Не надо бояться этого надменного лорда Генри Уинтерботтома с его лицом, словно он съел лимон и запил уксусом. И не надо перед ним заискивать, мама. Не надо. То, что он богат, не означает ровным счётом ничего. Он сноб, мама. Высокомерный, невоспитанный сноб, и, если уж совсем честно, обыкновенный придурок.
Я была довольна эффектом.
Леди Эмма Макгрегор перестала вязать. Спицы замерли, нитка повисла, рот приоткрылся, и она уставилась на меня с выражением, которого я ещё у неё не видела: не испуг, не возмущение, а что-то среднее, что-то растерянное и одновременно заинтересованное. Она молчала, моргала, переваривала.
Я улыбнулась, довольная собой, подняла чашку и отхлебнула чай и подумала, что, пожалуй, день налаживается, и зря она так расстраивалась, и вообще здесь можно жить, если не позволять себя унижать, и всё будет…
— С лицом, словно съел лимон? — раздалось за моей спиной.
Голос был негромкий, низкий, с той самой лёгкой хрипотцой, которую я слышала час назад на крыльце, и спокойный, совершенно, убийственно, ледяно спокойный, и от этого спокойствия у меня всё внутри оборвалось разом.
Чашка, поднесённая к губам, замерла в руке. Матушка замерла тоже, и спицы замерли, и даже пчёлы, кажется, замерли, и на одну долгую секунду весь мир замер вместе с нами, потому что я уже знала кто это, знала до того, как обернулась.
Кровь ударила в лицо. Не прилила, не подступила, а именно ударила горячей тяжёлой волной, и я почувствовала, как вспыхивают щёки, и лоб, и шея, и даже, кажется, уши, потому что лицо Лиззи Макгрегор, это проклятое веснушчатое рыжее лицо, заливалось краской мгновенно, безо всякой возможности это скрыть, и я могла поклясться, что сейчас выгляжу как варёная свёкла в шляпке.
— И как там было дальше, моя дорогая племянница? — продолжил голос, всё так же спокойно, всё так же негромко, и в нём, в этом голосе, если вслушаться сквозь грохот собственного пульса в ушах, звучало что-то ещё, что-то помимо холода и вежливого неодобрения, что-то едва уловимое, дрогнувшее на последнем слове. — Обыкновенный придурок, кажется?
Высокомерный сноб - лорд Эдвин Уинтерботтом
Бедная родственница - Элизабет Макгрегор
Матушка Эмма Макгрегор
Глава 3
Я повернулась медленно, потому что быстро было страшно. Потому что лицо уже горело так, что, казалось, от него можно было прикуривать, и потому что где-то в глубине, под стыдом, под жаром, под бешеным стуком пульса в ушах, жила крошечная, жалкая, совершенно бессмысленная надежда, что я ослышалась, что за спиной стоит садовник, или лакей, или кто угодно, кто угодно, только не он.
За спиной стоял он. Лорд Уинтерботтом, собственной персоной, в том же тёмном сюртуке, с тем же безупречным шейным платком, только теперь, вблизи, в косом предвечернем свете, падавшем сквозь ажурную решётку беседки, он выглядел, если такое вообще было возможно, ещё высокомернее и ещё, чёрт его возьми, красивее. Потому что на скулах проступил румянец, а тёмные глаза стали темнее и жёстче, и губы, те самые губы, на изгиб которых я так неосмотрительно пялилась на крыльце, сжались в тонкую ровную линию.
И я видела, что ему обидно. Он стоял безукоризненно прямо, с осанкой аристократа, которого с детства учили держать спину и не показывать, когда больно, и он не показывал, почти не показывал, но я всё равно увидела, потому что обида — это то, что можно распознать в любом веке, в любом теле, на любом расстоянии.
— Я не хотела… — начала я, и голос мой, секунду назад такой звонкий и смелый, вдруг стал тихим.
— Нет, — перебил он, спокойно, — нет, леди Элизабет. Вы сказали именно то, что хотели. Полагаю, это и есть ваше подлинное мнение, высказанное, впрочем, с похвальной откровенностью.
Он помолчал, глядя на меня, и в паузе, короткой, точно отмеренной, было столько холодного, отстранённого достоинства, что мне захотелось провалиться сквозь каменный пол беседки, сквозь землю, сквозь все геологические слои, куда-нибудь в магму.
— Ужин будет подан в малой столовой, в семь, — сказал он, и голос его, всё такой же ровный, всё такой же безупречно вежливый, не дрогнул ни на единой ноте. — Я надеюсь, вы и ваша матушка почтите обыкновенного придурка своим присутствием.