— Я не обсуждаю причины, по которым моя личная жизнь устроена так, как устроена, — отрезал Эдвин.
— Красивых и бедных девушек слишком много, — Арчибальд пожал плечами, глядя в сад. — Я могу взять любую, если рассуждать здраво.
Эдвин выпрямился, стиснув зубы так, что заныли скулы. Ему стоило огромных усилий не наговорить лишнего. Его друг — человек, которого он знал много лет, которому доверял, — только что низвёл Элизабет, эту девушку с чудесным воспитанием, со светлой душой, с живым умом и безупречными манерами, до… товара. До строчки в бухгалтерской книге.
Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то, о чём наверняка пожалел бы потом, но в этот момент краем глаза заметил движение внизу, в саду. Кто-то торопливо, почти бегом шёл по дорожке в сторону беседки.
Эндрю. Кажется, заблудился.
— Прости, — сказал Эдвин коротко, уже отступая от перил. — Мне нужно выйти.
И, не дожидаясь ответа, быстро спустился по ступеням в сад.
Разговор оставил во душе привкус чего-то неприятного, и Эдвин хотел только одного — чтобы этот вечер поскорее закончился.
В это время суток сад уже был темным. Фонари вдоль главной аллеи горели тускло, бросая на гравий неровные жёлтые пятна, а дальше, за живой изгородью, начиналась уже настоящая ночь.
Эндрю торопливо шёл впереди , чуть сутулясь, засунув руки в карманы сюртука. Его силуэт мелькал между кустами, то появляясь в свете фонаря, то снова исчезая. Шёл он к беседке, что стояла в дальнем конце сада, увитая плющом и почти невидимая в темноте.
Эдвин нахмурился, замедлив шаг.
Зачем Эндрю идёт туда? Мальчишка выглядел взволнованным ещё за ужином — краснел, отводил глаза, ронял приборы. Эдвин списывал это на юношескую неловкость, на неумение держаться в большом обществе. Но сейчас, глядя на его спину, на эту целеустремлённую, почти отчаянную походку, Эдвин вдруг подумал — нет, не подумал даже, а почувствовал, как холодная, неприятная догадка шевельнулась ледяной змеей под рёбрами.
Они назначили друг другу встречу. Элизабет и Эндрю. Тайно. В саду. Пока все остальные пьют шерри и обсуждают политику.
Мысль была настолько простой и настолько невыносимой, что Эдвин на мгновение остановился, сжав кулаки. Он заставил себя идти дальше, спокойно, как подобает хозяину дома, который просто вышел подышать воздухом и случайно забрёл в эту часть сада.
Беседка показалась из-за поворота и в этом Эдвин увидел две фигуры.
Элизабет — в своём вечернем платье, с наспех накинутой шалью, которая сползала с одного плеча. И рядом с ней — не Эндрю.
Фицуильям. Эдвин остановился. Мир вокруг на секунду замер, и всё — звуки, запахи, движение ветра — повисло в неподвижности.
Он подошёл к беседке спокойно, не повышая голоса, не ускоряя шага.
— Мисс Макгрегор, — произнёс он ровно, глядя на Элизабет и стараясь, чтобы голос звучал так же, как всегда — сдержанно, чуть отстранённо. — Становится прохладно. Вернитесь в дом.
Она посмотрела на него — одно мгновение, не больше — и в этом взгляде было столько всего: стыд, облегчение, страх, — что Эдвин едва удержался, чтобы не отвести глаза первым. Но удержался. И она, подхватив шаль обеими руками, быстро, почти бегом, вышла из беседки.
Эдвин проводил её взглядом, убедившись, что она идёт к дому, а не куда-то ещё в эту проклятую темноту. Потом повернулся к Эндрю, который стоял чуть поодаль, у входа в беседку, бледный и растерянный, с выражением человека, увидевшего то, чего видеть не хотел.
— Эндрю, — Эдвин положил ему руку на плечо, коротко, по-мужски, без лишних слов. — Идите в дом. Здесь холодно.
Мальчик — а он всё ещё был мальчиком, несмотря на свои двадцать с лишним лет — кивнул, не глядя Эдвину в глаза, и пошёл обратно по дорожке, загребая гравий носками ботинок.
Эдвин остался. Фицуильям стоял в беседке, выпрямившись, сложив руки за спиной — в позе человека, который считает себя оскорблённым.
— Эдвин, — начал он, и в голосе его послышалась обида, — меня, кажется, неправильно поняли.
Эдвин посмотрел на него, не мигая. Потом произнёс очень тихо, очень вежливо, с той особенной вежливостью, которая у него всегда означала, что разговор окончен:
— Я распоряжусь, чтобы вашу карету подали.
— Но послушайте…
— Карету подадут через четверть часа, — повторил Эдвин, уже отворачиваясь. — Доброй ночи, Фицуильям.
И пошёл к дому, не оглядываясь, чувствуя спиной чужой взгляд и не находя в себе ни сил, ни желания что-либо объяснять.
Остаток вечера прошёл ужасно.
Эдвин вернулся в залу, где ещё играла музыка и ещё смеялись гости, и попытался вести себя как обычно — улыбаться, кивать, благодарить за поздравления. Но всё это давалось ему с таким трудом, словно он двигался под водой, и каждый жест, каждое слово требовали усилия, на которое у него уже не оставалось сил.