На третьей он перехватил мою руку — мягко, не останавливая, а скорее переводя в другой ритм. Поднёс её к губам. Поцеловал — не в тыльную сторону, как полагалось бы по этикету, а в ладонь, прямо в середину, тёплыми, мягкими губами, — и от этого простого жеста у меня всё внутри снова перевернулось, как будто я и так была мало перевёрнута за последний час.
— Дайте мне, — сказал он тихо.
— Что? — не поняла я.
— Дайте мне этой ночью сделать все самому.
И вот тут я наконец поняла, чем мужчина девятнадцатого века отличается от мужчины двадцать первого — по крайней мере, конкретно этот мужчина девятнадцатого века. Конкретно мой. Потому что в этом «дайте мне сделать» не было ничего ни покровительственного, ни высокомерного, ни «лежи и думай о возвышенном». В этом было — обещание. Обещание сделать всё самому, бережно, внимательно, так, как надо, не торопясь и не требуя от меня ни знаний, ни опыта, ни умения, ничего, кроме согласия быть рядом.
И знаете что?
Матушка ошиблась.
Леди Маргарет — особенно ошиблась.
Терпеть мне не пришлось ничего. Совсем ничего. Ни одной минуты.
Дальше — простите, дорогие читатели, но дальше я уже не буду рассказывать в подробностях, потому что есть всё-таки вещи, которые даже саратовская женщина в чужом теле не станет описывать поминутно. Скажу только, что Эдвин раздел меня сам. И что он действительно сделал всё сам. И что я ничего не терпела.
Эпилог
Весна.
Карета. Опять карета — я, кажется, освоила все возможные позы, в которых беременная женщина может сидеть, лежать, полусидеть и полулежать в шотландской карете, и могу теперь читать на эту тему лекции.
Эдвин нас куда-то везёт. То есть везёт не сам, разумеется — сам он сидит рядом со своей законной супругой, то есть со мной, и периодически бросает в мою сторону такие нежно-обеспокоенные взгляды, что мне иногда хочется его потрепать по щеке и сказать «ну-ну, всё хорошо, мама в порядке, мама не лопнет».
А вот матушка, к слову, в этом не уверена.
— Если она родит прямо в поле, Эдвин, — сказала матушка очень многозначительно и посмотрела на моего супруга таким взглядом, от которого, я думаю, и более крепкие мужчины, чем Эдвин, начинали тихонько креститься. — Если она родит прямо в поле. Я надеюсь, вы понимаете, что я скажу вам в этом случае.
— Мне рожать через два месяца, мама, — сказала я капризным голосом. Капризным — потому что беременной даме, как я успела выяснить, можно. Беременной даме можно вообще практически всё. Это, надо признать, единственный плюс положения, который полностью компенсирует все его минусы — а минусов хватает, поверьте, я составила список.
— Да, — ответила матушка непреклонно, — а живот словно завтра.
Живот и в самом деле был… выразительный. Не то слово. Ехать в карете с таким животом было занятие, прямо скажем, на любителя, и я уже минут двадцать как мысленно проклинала и весну, и Шотландию, и того, кто придумал кареты как способ передвижения.
— Куда мы едем? — спросила я в десятый раз.
— Скоро, — ответил Эдвин в десятый же раз. И посмотрел в окно так, как будто за окном происходит что-то невероятно интересное, а не очередное серо-зелёное шотландское поле под мутным весенним небом.
Скоро действительно случилось. Карета остановилась.
Эдвин выпрыгнул, помог выйти матушке — она крякнула, — потом подал руку мне. Я выгрузилась, придерживая живот, как выгружают особо ценный, но крайне неудобный груз, — медленно, аккуратно, с непременным «уф» в конце.
Мы стояли посреди поля. Просто поле. Пшеница. Речка. Чуть поодаль — кучка камней, аккуратно сложенных, и какая-то неопределённая деревянная конструкция, по которой я с первой попытки не смогла понять — это начало стройки или, наоборот, чьё-то заброшенное безобразие.
Матушка немедленно начала недовольно расхаживать туда-сюда, перекатываясь с ноги на ногу, как очень солидная и очень раздражённая утка. Кряхтела. Охала. Демонстрировала всей пшенице в радиусе ста метров, что её, благородную леди Эмму, вытащили из дома на природу против её воли, и она этого так не оставит.
А ко мне подошёл Эдвин.
— Лиззи, — сказал он, и в его голосе появилась та особая интонация, которая у него обычно появляется, когда он собирается сказать что-то торжественное, — тут первый камень.
И подвёл меня к этой самой, простите, фигне.
К каменно-деревянному непонятному сооружению посреди поля.
Я в первую секунду честно подумала, что мой благовоспитанный, безупречный, всегда сдержанный супруг наконец-то спятил. Что год, проведённый рядом со мной, не прошел даром, и теперь он возит беременную жену по полям и показывает ей кучи камней. Логичное завершение, в общем, ничего удивительного.
Но потом он начал объяснять. И объяснил мне, что по моему — заметьте, моему! — совету, который я когда-то, кажется, в шутку обронила, он, оказывается, всю зиму вёл переговоры, изучал, считал, советовался — и теперь, вот, начинает строительство собственной вискикурни. Виски. Своего собственного шотландского виски. И вот этот камень — самый первый камень в фундаменте.
И я обязана его увидеть.