Я стояла ступенькой ниже и смотрела на это, и даже я – попаданка из двадцать первого века, – понимала: зрелище получается, мягко говоря, неловкое. Грузная немолодая женщина в заштопанном платье висит на шее у молодого красивого мужчины, а он, судя по всему, не из тех, кто легко позволяет к себе прикасаться. Но тут его мнут, целуют, обливают слезами, и всё, что ему остаётся, – стоять и сохранять остатки достоинства.
Наконец матушка его отпустила, промокнула глаза тыльной стороной ладони и обернулась ко мне, сияя и всё ещё всхлипывая, как ребёнок после долгого плача.
Я шагнула вперёд, собрала остатки достоинства, которого у Макгрегоров и без того водилось немного, присела в книксене, стараясь не покачнуться на затёкших ногах, и выдала ту мерную учтивую улыбку, какой здесь полагалось встречать родственника.
— Добрый день. Какое удовольствие наконец увидеться, — сказала я, и, кажется, получилось неплохо: голос не дрогнул, и я даже вспомнила чуть опустить подбородок, как было принято. — А скажите, отчего же дядюшка не вышел нас встретить? Он здоров, я надеюсь?
Повисла короткая, на несколько ударов сердца, но отчётливая тишина.
Мужчина, до того смотревший на меня с вежливым полувниманием, медленно поднял левую бровь. Одну. В этом движении читались удивление, настороженность и первое подозрение.
Потом он перевёл взгляд на матушку. Матушка перестала плакать так резко, будто кто-то повернул кран. Лицо у неё дёрнулось, улыбка застыла, а в глазах мелькнула быстрая паника.
— Дядюшка? — повторил он низким ровным голосом, с лёгкой хрипотцой, и от того, как он произнёс это слово, у меня внутри неприятно ёкнуло.
— Лиззи, дорогая, — матушка уже повернулась ко мне, уже зашуршала платком, уже заговорила слишком бодрым, слишком звонким тоном, которым обычно пытаются замять катастрофу, — ты, верно, утомилась с дороги. Ты ведь знаешь дядюшку Эдвина. Это жара, и тряска, и твоя бедная голова, у неё ведь, — она обернулась к нему, и голос зазвенел ещё бодрее и фальшивее, — у неё случаются приступы рассеянности, знаете ли. Доктор Моррисон говорил: нервическое расстройство, совсем лёгкое, ничего опасного, такое бывает у девушек, модная болезнь, истерия, вы наверняка слышали, молодые девицы нынче все так, сущие пустяки, она просто стала немного забывчивой после того случая, но доктор уверяет…
Она говорила и говорила, быстро, сбивчиво, комкая слова, и с каждым её словом это неприятное ёканье внутри наливалось холодом и смыслом.
Мужчина мягко поднял руку, и матушка осеклась на полуслове.
— Меня беспокоит состояние моей племянницы, — произнёс он, глядя не на матушку, а прямо на меня. — Если вы нездоровы, Элизабет, я немедленно пошлю за доктором. Дорога была длинной.
Племянницы.
Моей племянницы.
Я стояла на верхней ступени парадной лестницы Уинтерботтом-холла и смотрела на этого мужчину: на тёмные волосы, на скулы, на красивый чуть надменный рот, на тёмные глаза, спокойно ждавшие ответа.
Племянницы.
И только тут до меня дошло, что дядюшка Эдвин Уинтерботтом уже стоит передо мной и смотрит, как я с самым невинным видом спрашиваю, почему он не вышел нас встретить.
Глава 2
Нам отвели комнату в северном крыле – одну на двоих.
Пока мы шли за горничной по длинному коридору мимо высоких закрытых дверей, я машинально считала их, и к двенадцатой окончательно поняла то, что, впрочем, было ясно с самого начала: в доме, где комнат не меньше тридцати, одна комната на двоих – это не теснота, не нехватка места и не случайность, а тщательно выверенный, безукоризненно вежливый, совершенно по-английски поданный намёк. Смысл у него был простой: вот ваш угол, располагайтесь и будьте добры не забывать, где ваше место.
Хотя, если уж совсем честно, комната оказалась неплоха. Даже, пожалуй, хороша. Чего я никак не ожидала и за что злилась на себя отдельно, потому что благодарность к человеку, который унижает тебя с удобствами, – чувство препоганое.
Комната была большая, залитая мягким предвечерним светом. Три огромных окна выходили в сад, с потолка свисала тяжёлая бронзовая люстра, потемневшая от времени, у стен стояли две широкие кровати, застеленные чистым, чуть пожелтевшим от крахмала бельём, с высокими горками подушек. Между ними приткнулся туалетный столик с фаянсовым тазом для умывания и настоящим целым зеркалом в потемневшей бронзовой раме – не обломком, не жалким осколком, а зеркалом, в котором можно было увидеть себя целиком.
У карниза покачивались сухие лавандовые мешочки, пахло чистой тканью и нагретым деревом, и после спальни Лиззи, где потолок протекал в трёх местах, а по утрам изо рта шёл пар, это была, разумеется, роскошь – одолженная, выданная на время и с условием не забывать об этом.
Я со злостью сдёрнула шляпку, бросила её на кровать, не глядя, и, обернувшись к матушке, которая стояла в дверях и тяжело опиралась на косяк, осторожно взяла её под локоть.