Бедная родственница Страница 15 из 88
Скорость
7
Главы
0%
Страница 15 из 88

Он резко оборвал себя. Холодок пробежал по спине, и пальцы сами вцепились в подлокотники. Эта мысль была безумием. Жениться он не собирался — ни сейчас, ни потом. Общество всё равно считало бы их родственниками. Да и что он мог предложить двадцатилетней девушке, если сам уже стоял в том возрасте, когда мужчину считают сложившимся и немолодым? К тому же между ними и без того накопилось достаточно яда.

И всё же выдать её замуж следовало как можно скорее. Потому что эта невозможная девушка врывалась в его кабинет ночью, рвала документы, спорила с ним в саду и хохотала за обедом так, что у него сбивалось дыхание.

Он приказал себе не вспоминать её смех, но память не послушалась. Она сразу вернула этот момент: Элизабет запрокинула голову, прижала ладонь к груди, щёки у неё порозовели, а всё лицо вдруг ожило и распахнулось. Смех осел у него под рёбрами и стянулся в тёплый тугой узел. Узел толкался и не отпускал. Давно ничто в нём не отзывалось так резко. А теперь отозвалось.

Он сидел неподвижно, глядя на сцепленные руки, и понимал, что хочет снова услышать этот смех. От одной этой мысли у него свело челюсть и похолодело под ложечкой.

Фицуильям не годился. Эдвин не отдаст её этому грубому, слишком старому для неё человеку. Тот смотрел на Элизабет как на добрую племенную кобылу и говорил о детях при матери. Нет, для неё нужно найти другого: моложе, тоньше, осторожнее. Он будет рад за неё, сказал себе Эдвин, будет рад, как радуется старший родственник, когда девушке достаётся хорошая партия. Но в памяти уже всплыло сравнение её глаз с вереском после дождя, и он стиснул зубы, запрещая себе думать дальше.

Прежде чем знакомить её с кем бы то ни было, её надо было переодеть. Серое заштопанное платье висело на ней мешком и прятало больше, чем должно. А из-под него всё равно прорывалось странное обаяние: оно вспыхивало в смехе, скользило во взгляде, мелькало в том, как она чуть наклоняла голову, задавая вопрос, от которого хотелось провалиться сквозь землю и всё же не отводить глаз.

Это была самая обычная забота опекуна, сказал он себе, подтягивая к себе чистый лист и потянувшись за пером. Платье для племянницы ничего не значило.

Макгрегоров он знал давно: упрямая нищая гордость сидела в них крепко. Но тут в голову ударила другая мысль. В камине треснула искра, и он вскинулся, будто огонь плюнул ему под ноги. А если дело было не в одной гордости? Если Элизабет держала эту дистанцию сознательно? Если в её взгляде, в её ночном визите, в прямом вопросе про порок шевелилось не одно упрямство? Вдруг он нравится ей? Вдруг у неё есть какие-то чувства? Появились за тот год, что они не виделись.

Он откинулся на спинку кресла, потёр брови и закрыл глаза. Нет, убеждал он себя. Точно нет. И у него нет чувств.

Взволновала его не она, а сама её юность — смех, дерзость, живая сила, которой в его доме давно не было. Юность и должна шуметь, спорить, хватать бумаги, врываться в чужие кабинеты и смеяться так, будто весь мир этого ждет. Вот что ударило в него. Только этим он и объяснял своё волнение.

Он врал себе. Тёплый узел сидел уже не под рёбрами, а ниже, тянул и не отпускал. После её ухода он не ослабел, а только налился тяжестью, и Эдвин сидел, вцепившись в подлокотники, и ждал, пока жар наконец схлынет.

Особенно тяжело ему стало, когда память вернула последнюю секунду. Он произнёс эту жестокую ложь, а Элизабет стояла перед ним молча. Лицо у неё дрогнуло; глаза сразу покраснели, будто слёзы подступили к самому краю, но она не дала им выйти. Она сглотнула, развернулась и пошла к двери. Перед самым порогом её маленькие руки сжались, а плечи едва заметно вздрогнули.

Эта молчаливая боль и не давала ему покоя. Его мучила не собственная грубость — он и без того знал, что ударил больно. Его мучило другое: почему её задели именно эти слова? Не потому ли, что она хотела услышать от него обратное? Не потому ли, что ей было важно, находит ли он её желанной?

Вопрос поднялся изнутри тяжёлой горячей волной, и Эдвин отшатнулся от него всем существом. Он не позволил мысли дойти до конца.

Он сидел в кресле, слушал, как в холле бьют часы, и ждал, когда отпустит.

Не отпускало.

 

Глава 7

Я вышла из кабинета молча, потому что говорить не могла. Лиззины глаза, эти проклятые светлые глаза с рыжими тараканьими ресницами, покраснели мгновенно, предательски залившись горячей влагой. Если бы я открыла рот, если бы произнесла хоть слово, голос сломался бы, и тогда конец, тогда слёзы, а плакать перед ним я не собиралась и не позволила бы себе ни за что на свете.

Нет, меня не ранило. Совсем. В мире, откуда я пришла, в мире, где под твоей фотографией в социальных сетях совершенно незнакомые люди с аватарками без лиц пишут, что ты страшная, что у тебя нос как у Бабы-яги, что похудеть бы не мешало и вообще зачем ты существуешь, — в этом мире слова «вы меня совершенно не привлекаете как женщина» царапнули как заусенец.