Если каждый из этих шести (или семи) явился на свет в результате одной только мучительной обязательной ночи, после которой супруги срочно расходились по разным спальням, — то, знаете, леди Маргарет крайне творчески интерпретирует понятие «разных спален».
Но вслух я, разумеется, такого не сказала. Я только улыбнулась — той самой кроткой, благочестивой, чуть смущённой улыбкой, которой меня обучила сама же матушка ещё на первой неделе моего знакомства с местным обществом.
А про себя думала: интересно, им это действительно так не нравится или просто так положено говорить?
Потому что не может же быть, чтобы целому веку поголовно не нравилось то, от чего у них рождается по шесть-семь детей. Что-то тут не сходится.
Видимо, есть какой-то негласный кодекс: молодой женщине полагается изображать из себя жертву, страдалицу, благочестивую мученицу, а если она вдруг решит сказать что-то вроде «ну а вообще-то это довольно приятно», её немедленно обольют святой водой, осенят крестом и для верности сожгут на костре. Такое создавалось впечатление.
Наставлений было много. Они шли непрерывным потоком, перетекая одно в другое, — про послушание, про скромность, про необходимость закрывать глаза, про то, чтобы не задавать вопросов, про то, чтобы лежать тихо, про то, чтобы думать о доме, о хозяйстве, о потомстве, о Шотландии, о королеве — я не шучу, кажется, к концу пути было даже про королеву.
Я кивала. Иногда. Чтобы не выбиваться из ансамбля.
В церковь мы всё-таки доехали.
Эдвин уже ждал. Стоял у алтаря с прямой спиной, в идеально подобранном тёмном сюртуке, с шейным платком, повязанным так, что хоть на портрет, — и когда я вошла, он повернул голову ровно на ту минимальную, выверенную долю градуса, на которую полагалось повернуть голову жениху, увидевшему невесту. Ни больше. Ни меньше. Шотландцы.
А я шла к нему по проходу и думала: господи, я ведь правда выхожу замуж.
И это было волнительно. Замуж я выходила, между прочим, впервые. И в этой жизни, и в той. В той — я как-то не успела, всё откладывала, всё ждала, всё думала — успеется. Доуспевалась так, что переселилась в чужое тело, в чужой век, в чужую страну.
Дальше всё происходило быстро.
Священник говорил какие-то слова — много слов, длинных, торжественных, в которых я через одно понимала смысл, но в целом не очень-то и вслушивалась, потому что в этот момент думала, что вот сейчас, через пару минут, я буду уже замужней женщиной.
Эдвин что-то отвечал, без единого дрогнувшего звука, как будто читал отчёт по урожаю. Я тоже что-то отвечала, и, кажется, голос у меня всё-таки дрогнул, но самую малость, в пределах допустимого волнения благочестивой невесты.
А потом священник сказал то, ради чего, по сути, всё это и затевалось.
«Можете поцеловать невесту.»
И вот тут — внимание — у нас случилось то, чего, я уверена, ни в одной нормальной любовной истории не случается: наш с Эдвином самый первый поцелуй. Самый-самый первый. Не было ни предыдущих, ни тайных, ни случайных, ни «ой, простите, я не хотела» — ничего. Был только тот несостоявшийся в саду, который, строго говоря, и поцелуем-то не был, а так — намерением, обещанием, заявкой на будущее.
И вот это будущее наступило.
Прямо в церкви. При свидетелях. При священнике.
При матушке, которая, я уверена, в этот момент пристально следила за моим лицом, чтобы убедиться, что я не блаженствую чрезмерно.
Эдвин шагнув ко мне, наклонился и я успела заметить, что глаза у него были тёмные, внимательные и, как мне показалось, чуть-чуть, на самом донышке, испуганные. Как у меня. И это было неожиданно приятно — обнаружить, что не одна я тут, оказывается, волнуюсь.
Он сдержанно коснулся губами моих губ. Совершенно по-церковному, как и полагается у алтаря. Никаких вольностей, никаких излишеств — лёгкое, бережное касание, длившееся, я думаю, не больше двух секунд по моим внутренним часам. Но за эти две секунды я успела почувствовать, что у него тёплые губы. И что он, оказывается, чуть-чуть пахнет — еле уловимо, на самой границе восприятия — каким-то незнакомым мне мылом, и кожей сюртука, и слабым-слабым следом чего-то горьковатого, может быть бренди, выпитого ради храбрости перед выходом.
И всё. Он отстранился.
Я открыла глаза, которые, оказывается, в какой-то момент сами закрылись — без моего разрешения, между прочим, чисто инстинктивно — и встретилась с его взглядом. И мы оба смотрели друг на друга секунды три, не больше, но в этих трёх секундах было больше всего, чем за всё время нашего знакомства. Левая бровь дрогнула. Чуть-чуть. Самую малость. Только я её и заметила.
Потом он подал мне руку.
Назад в Уинтерботтом-хаус мы ехали уже не втроём с дамами, а вдвоём с моим, прости господи, мужем. И я всю дорогу думала только одно: муж. Муж. У меня — муж. Звучало настолько дико и настолько неправдоподобно, что я даже несколько раз произнесла это слово про себя, чтобы попробовать привыкнуть. Муж.