Словом, где-то между Анной Карениной, бегущей к любовнику, и госпожой Бовари, тоже куда-то бегущей к любовнику. Обе, насколько я помнила, закончили плохо. Правда, в моём случае имелось важное отличие: замужней женщиной я не была. Так что официально драма как будто бы мне ещё не полагалась.
Но что-то запретное, тревожное и очень неприятно-интересное во всём этом, конечно, ощущалось.
Я добралась до беседки и замедлилась. Внутри уже кто-то был. Темная фигура стояла почти неподвижно, и у меня на миг неприятно ёкнуло сердце
Только это оказался не дядюшка.
Фицуильям. Тот самый вдовец. Тот самый, который когда-то оценил размер моего таза, если кто вдруг забыл.
Сначала я даже не поняла, что он здесь делает. А потом — поняла. Очень медленно. И очень нехорошо.
Это была его записка.
О, нет. Нет-нет-нет.
— Элизабет, — произнёс он, заметив меня, — я надеялся, что ты придёшь.
Вот теперь мне захотелось развернуться и уйти мгновенно, не объясняясь, не церемонясь и вообще не участвуя в этом фарсе. Лучше бы я спросила у мальчика-слуги, кто именно передал записку. Лучше бы я вообще сделала хоть что-нибудь, кроме как бездумно метнулась в сад.
— Фицуильям, я… — начала я, уже ощущая, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия.
Но он не дал мне договорить. И заговорил сам. Он предложил мне сбежать с ним.
Вот так просто.
Сбежать к нему в поместье, чтобы моя мать, оказавшись перед фактом, была вынуждена согласиться на брак.
— Ээээ… — очень интеллигентно произнесла я, пытаясь уложить услышанное в голове. — Простите?
Он говорил что-то ещё, но у меня уже шумело в ушах.
Нет, серьёзно. Бежать с ним? Сейчас? Вот так? В беседку меня позвали для этого? А я-то, наивная душа, думала, что у нас будет неловкий семейный разговор с дядюшкой, а не попытка организовать похищение невесты, которая вообще-то не собиралась становиться невестой.
— Но я не хочу вступать с вами в брак, — сказала я наконец.
И тут же, не успев даже толком осознать, что именно происходит, он сказал еще кое-что ещё.
— Значит, Кэролайн Драммонд ввела меня в заблуждение.
Кэролайн? В голове щёлкнуло и картина начала складываться. Я не поняла всего до конца, нет, но поняла достаточно, чтобы почувствовать: быть мне здесь не следовало. Совсем. Ни в беседке, ни рядом с этим человеком, ни вообще в этом странном маленьком спектакле, где, похоже, у меня была отведена роль дурацкой приманки.
И стоило мне это осознать, стоило только сделать шаг назад и повернуться, как я увидела Эндрю.
Он стоял чуть в стороне и смотрел на меня как обманутый муж, который внезапно застал жену с любовником.
А прямо за ним стоял дядюшка Эдвин. Он молчал. И от этого молчания становилось ещё хуже. Его лицо было равнодушным, почти мёртвым, и это равнодушие резало сильнее любого скандала. Не крик, не упрёк — только спокойствие человека, который уже всё понял и которого ничем уже не переубедить.
Я зажмурилась на секунду, отчаянно надеясь, что это сон. Потом открыла глаза.
Нет. Не сон.
Я всё ещё в этом веке. Всё ещё Лиззи. И, кажется, только что стала совершенно, абсолютно, бесповоротно опозорена.
Глава 27
Свой день рождения Эдвин возненавидел почти сразу.
Во-первых — люди. Слишком много людей. Он не то чтобы избегал общества, нет; он вполне мог поддержать разговор, выслушать, ответить, даже пошутить, если того требовали обстоятельства. Но когда гостей становилось больше десяти, все голоса сливались в один непрерывный гул. Невозможно по-настоящему поговорить, можно только улыбаться, кивать и ждать, пока всё это закончится.
Но он терпел. Это для Лиззи, думал он, стоя у камина и наблюдая, как слуги расставляют последние приборы. Это всё для Лиззи.
Для Элизабет, — поправил он себя, слегка тряхнув головой, словно пытаясь вытряхнуть из неё это домашнее, слишком тёплое имя. Возможно, сегодня она встретит достойного человека. Возможно, именно сегодня всё решится.
Хотя — и вот тут Эдвин стиснул зубы, ощутив знакомую тяжесть где-то под рёбрами — Арчибальд ведь уже был здесь. Его давний знакомый, его друг. Человек с безупречной репутацией, приятной наружностью, подходящим возрастом и состоянием, позволяющим не думать о деньгах вовсе. Он идеально подходил бы Лиз… Элизабет. Идеально. Если не считать того нелепого спора на пикнике, когда Арчибальд погорячился и наговорил лишнего, — но кто не горячится время от времени?
Всё в нём было правильно. Всё подходило. Но сознание Эдвина, упрямое и своевольное, отказывалось это принимать. Оно словно скользило мимо Арчибальда, не желая останавливаться на нём как на возможном женихе для Элизабет. Не то чтобы Эдвин находил в друге какой-то изъян — нет, он просто не мог заставить себя обрадоваться такому исходу.
А отчего — он знал. Где-то очень глубоко, в той части души, куда он старался не заглядывать без крайней необходимости, ответ лежал давно, тихий и неподвижный, как камень на дне реки.