Белая рубашка стала прозрачной, облепила плечи, грудь, руки, и сквозь тонкую мокрую ткань проступило тело, о котором я прежде не задумывалась. Широкие плечи, обычно скрытые сюртуком, раздались под рубашкой; жилистые руки были забрызганы грязью до локтей, и под кожей проступали вены, он тяжело дышал. С каплями воды на ресницах, он ничем не напоминал того застёгнутого на все пуговицы лорда, который час назад сидел напротив с книгой и не поднимал глаз.
Он сел на своё место, оставляя на кожаном сиденье тёмные следы, провёл рукой по лицу, убирая воду, откинул волосы со лба простым мужским движением, и у меня внутри что-то с силой сжалось, горячо и неуместно.
Черт, черт, черт.
Я хотела не смотреть. Отвернуться, уставиться в окно, на собственные руки, на матушкины чётки, куда угодно, только не на него. Не на ворот рубашки, расстёгнутый и мокрый, и не на каплю воды, медленно, невыносимо медленно скользившую от горла вниз.
Не могла. Мне нужно было немедленно, прямо сейчас возвращаться в церковь и отмаливать грехи — все разом, оптом, со скидкой за количество, потому что количество росло с каждым ударом сердца, с каждым мгновением, пока я смотрела на эту каплю.
Я схватилась за щёки обеими руками, под ладонями пылал жар и я знала, что красная, красная как варёный рак, как закат над шотландскими холмами. Я прятала лицо в ладонях и смотрела сквозь пальцы, потому что не смотреть не могла.
Он поднял глаза. Наши взгляды встретились на полсекунды, и в его тёмных глазах, мокрых, с капельками воды на ресницах, мелькнуло что-то и я отдёрнула взгляд, как отдёргивают руку от горячего, и уставилась в окно.
Матушка рядом перебирала чётки и молилась.
Правильно, подумала я. Правильно, матушка. Молись. За нас всех.
Глава 8
К ужину лорд Эдвин не спустился. Дворецкий объявил это ровным голосом, не поднимая глаз, как объявляют погоду или расписание почтовых карет: лорд Уинтерботтом нездоров, просит извинить, ужин подадут без него.
Матушка кивнула, промокнула губы салфеткой и принялась за суп. Я тоже кивнула, тоже взялась за ложку и тоже стала сосредоточенной есть, глядя в тарелку.
А внутри уже щёлкнуло. Конечно. Разумеется. Он был под проливным дождём, по колено в грязи, в мокрой рубашке, на ветру. В двадцать первом веке это обошлось бы насморком и горячим чаем с лимоном, а здесь, в мире без пенициллина, без прививок, без антибиотиков, без всего, чем моё поколение привыкло затыкать любую болезнь на подлёте, здесь обычная простуда укладывала людей в гроб.
Лихорадка, воспаление лёгких, заражение крови — любая ерунда, которую я в прошлой жизни лечила антибиотиками, парацетамолом и кислым морсом, здесь убивала и потом писали в церковной книге «горячка» и ставили дату.
Или, подумала я, ковыряя ложкой остывающий суп, может быть, наоборот. Может, у здешних людей иммунитет работал иначе, острее и злее, реагируя на любое переохлаждение так, будто в организм ворвалась чума: температура, озноб, бред. Не потому что слабые, а потому что тело здесь не знало полумер и лупило по любой угрозе из всех орудий сразу.
Я не знала. Я не была врачом. Я была бухгалтером из Саратова, и всё, что я знала о медицине, умещалось в содержимое домашней аптечки и трёх статей из интернета, прочитанных в три часа ночи, когда не спалось.
Но я знала, что он мок под дождём из-за меня, вдруг решившей отдохнуть в церкви.
Суп остыл. Я отложила ложку.
— Матушка, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко, — не зайти ли нам к дядюшке перед сном? Пожелать здоровья. Это было бы… уместно.
Матушка подняла глаза от тарелки и посмотрела на меня долгим оценивающим взглядом, в котором промелькнуло что-то среднее между подозрением и одобрением.
— Уместно, — повторила она, помолчав. — Да. Пожалуй. Пойдём вместе.
Вместе. Именно так. Одна я идти не рискнула бы, не после того разговора в кабинете, не после его слов, не после всего. Но с матушкой — другое дело. С матушкой — это визит вежливости, забота родственницы, приличие.
Мы поднялись по лестнице восточного крыла, и матушка шла медленно, тяжело опираясь на мою руку, и ступени поскрипывали под её весом, и я считала двери, и одна из них вела в его спальню. Бывать там мне, разумеется, не доводилось и доводиться не должно было, и одно то, что мы сейчас шли туда, уже было на грани допустимого.
Постучали. Тишина. Постучали ещё раз. Из-за двери донеслось что-то невнятное, хриплое, отдалённо похожее на «войдите», и матушка толкнула створку.
В комнате стоял тяжёлый спёртый воздух. Окна были закрыты, шторы задёрнуты, и в неровном свете единственной свечи на прикроватном столике я увидела его.
Дядюшка лежал поверх одеяла, в ночной рубахе, расстёгнутой почти до пояса. Ворот разошёлся, обнажив ключицы, верх груди, и тёмные влажные волосы разметались по подушке. Для этого времени, для этого мира, для всего, чему меня успели научить за три месяца, это было почти бесстыдство — мужчина в расстёгнутой рубахе, при женщинах, пусть даже родственницах, пусть даже больной. Матушка за моей спиной тихо охнула и отвела глаза.