Финис, теперь Мира звала его только так, приходил в больницу каждый день, и с каждым днём Мира замечала перемены, о которых они не говорили вслух. Он стал есть, начал мёрзнуть и даже купил себе перчатки. Соня одолжила ему деньги. Однажды он уснул в кресле у её кровати, просто уснул, по-человечески, приоткрыв рот, и Мира полчаса смотрела на это невозможное зрелище, боясь пошевелиться и потревожить его. Быть может он и спал первый раз в своей жизни. Он терял бессмертие, чувствовал это, понимал не только разумом, но и телом. Но не жаловался ни разу.
В больницу приходил и капитан Рыбаков, и после череды опросов и взятия у них с Соней показаний, уже под выписку Миры, он пришёл ещё один раз, сел на стул для посетителей, покрутил в руках фуражку и сообщил, что «Дело приостановлено. Формулировку зачитывать не буду, она казённая и стыдная. Гражданин, известный как Шаховской, в розыске. По документам его не существует с прошлой недели. Все базы чистые».
– Камеры складского комплекса за ту ночь… – Рыбаков посмотрел на Миру и махнул рукой. – Ну, вы уже догадались. Пустые.
– Мне жаль, что мы доставили вам столько проблем, – искренне сказала Мира.
– Раньше я закрывал дела, где всё сходилось – Рыбаков хмыкнул. – А тут не сходится ничего, кроме одного, что два человека живы, хотя не должны были. Знаете, на пенсии я, пожалуй, буду вспоминать именно это дело. – Он поднялся, надел фуражку и у двери, не оборачиваясь, добавил: – Лейтенанта моего не обижайте там. В смысле, подругу вашу… Тьфу. В общем, вы поняли.
Соня дежурила у палаты Миры через день, если бы позволяла работа оставалась и чаще, но люди продолжали заключать союзы на века и давать друг другу клятвы в вечной любви. А для этого им всем был непременно нужен свадебный организатор, на которого, конечно, никто не мог напасть и держать связанным в холодном ангаре. Да и разве же это оправдание, когда на носу свадьба Юрьевых-Мироновых. Если Соня так не считала, то клиенты и подавно.
Но через день была на больничном посту как штык, а вместе с ней были мандарины, лоточки с бульоном и лейтенант Воробьёв, который формально приходил «дорабатывать протоколы со свидетельницей», а фактически сидел с этой свидетельницей в больничном буфете по два часа, начисто забыв про протоколы. После пережитого на складе Соня несколько недель вздрагивала от гулких звуков и спала со светом, и как-то само вышло, что о своих переживаниях Соня рассказывала не Мире, щадя состояние подруги, а этому молоденькому лейтенанту. Тот внимательно слушал, и в отличии от фильмов, не искал в её рассказе никаких несостыковок, что было для молодого человека явным признанием в своих серьёзных намерениях.
А потом Мира рассказала Соне всю правду, всю, что вспомнила, и подруга восприняла всё довольно спокойно.
– Знаешь, это многое объясняет, – ответила она с улыбкой– Твоя тяга к надгробиям, твоё философское отношение к смерти… Тысяча лет практики, оказывается. – И добавила, ткнув в сторону Финиса ложкой, – А вас, молодой человек неопределённого возраста, я предупреждаю, если вы обидите её…то будете иметь дело со мной.
– Не сомневаюсь, – серьёзно ответил Финис, и это было самое человеческое, что Мира от него слышала.
В конце февраля, когда Мира уже вышла из больницы и потихоньку возвращалась к работе, у них с Финисом появилась своя первая традиция в этой жизни. По вечерам, когда мастерская закрывалась, они садились за стол, с чаем и сладким, он доставал толстенькую тетрадь в клетку, уже на целых девяносто шесть листов, а не двенадцать. Он купил её себе сам, на первые заработанные деньги. И Мира разлив чай по чашкам пересказывала ему их первую жизнь.
– Я делаю слепок со своей памяти, – как-то объяснила Мира Соне, когда подруга застала их за этим занятием в мастерской и подняла бровь. – Это моя профессия, между прочим. Форма, отливка. Просто материал непривычный
Мира рассказывала так, как умела, деталями, как учила записывать её сны психолог. Запах мокрого известняка в мастерской у реки. Скрип третьей ступени. Как он стоял у стены, «у тебя очень громкая тишина», говорила я тебе, и ты потом полгода старался стоять потише, и получалось ещё громче. Как ты принёс мне зимой фрукты и не смог объяснить откуда, и весь город решил, что у меня жених помышляет разбоем в южных землях.
Финис слушал, записывал и смеялся, будто бы она читала ему книгу ни про них, а про каких-то других чужих людей и сказочных героев.
– Расскажи про огни, – попросил он однажды. – Ты обещала про какие-то огни.
– Это ты мне про них рассказывал. Дважды. Тысячу лет назад на набережной, когда впервые взял меня за руку. И три месяца назад в мансарде над часовой мастерской, в нашу единственную ночь. Про огни, которые зажигали вдоль воды. Я говорила, что это похоже на звёзды, которые просыпаются, наоборот, снизу вверх. А ты говорил, что не понимаешь, что тут красивого. Огни как огни.
– А потом?
– А потом ты тысячу лет не мог смотреть на вечерние огни. Ни в одном городе. Ни в одном веке. – Мира следила за его лицом, не мелькнет ли в глазах хоть тени воспоминаний. Но ничего. – Ты рассказал мне это, чтобы я уснула. И спокойно проспала всю ночь без тревог и снов.