Мира слышала этот тон совсем недавно. Наяву. За столиком с льняной скатертью, при свече в стеклянном подсвечнике. И ещё раньше…на презентации книги.

Фигура сделала последний шаг, и дымка спала окончательно.

Тёплая, обаятельная, мгновенно располагающая улыбка. Аккуратно уложенные светлые волосы с проседью на висках.

Лицо Льва.

– Владычица, – произнёс он в третий раз, склоняясь в почтительном поклоне, – позвольте представиться, если наши пути ещё не пересекались.

И женщина, чьими глазами смотрела Мира, ответила ему любезной улыбкой, ещё не зная того, что тысячу лет спустя будет знать Мира.

А Мира кричала внутри этой улыбки, беззвучно, изо всех сил, и не могла изменить ни единого движения давно прожитой жизни.

Город у границы

Тысячу лет назад

В город у восточной границы Смерть пришёл в третий день осени, за душой старого резчика по камню Аймара.

Смерть приходил сюда тысячи раз. Город стоял на перекрёстке торговых путей, люди в нём рождались и умирали чаще, чем в тихих сёлах за лесами, и Смерть знал улицы города и его жителей. Он узнавал черепицу крыш, изгиб реки, набережную, где по вечерам зажигали огни и жаровни. Знал так, как знают дорогу, а не дом. У него никогда не было дома. У Смерти не бывает домов только протяжённость пути.

Душа старика была уже спелой. Она держалась в теле на трёх нитях, и все три должны были оборваться к закату. Смерть вошёл в мастерскую Аймара так, как входил всегда, не через дверь и не мимо неё, а просто оказавшись внутри, невидимый для смертных, но ощутимый, как приближающееся ненастье.

В мастерской пахло каменной пылью и топлёным воском. Старик лежал на лавке у окна и смотрел, как в пяти шагах от него работает девушка.

Она стояла к Смерти спиной. Такая тонкая, в рабочем переднике поверх тёмного платья, её чёрные косы были подвязаны, чтобы не мешали. Она точила по известняку портрет. Лицо старика, только моложе, то, каким он был до болезни, каким был много и много лет назад. Резец шёл в её руках уверенно и бережно сразу, и мелкая белая пыль оседала на её предплечьях, как первый снег.

Смерть остановился у изголовья и протянул руку к первой нити.

– Подожди, – сказала ему девушка, не оборачиваясь.

И Смерть замер.

За тысячи лет к нему обращались бессчётное количество раз. Он слышал все голоса на разных языках. К нему ползли на коленях с молитвами, осыпали градом проклятий, пытали торгом, били по ушам горьким воем. Но всегда, вслепую, в пустоту, наугад. Никто из живых его не видел. Никто не говорил ему «подожди» так, как говорят человеку, стоящему в комнате.

– Ты меня видишь, – произнёс он. Голос его не был приспособлен для разговоров, от того слова выходили тяжёлые, ржавые, как дверь, которую долго не открывали.

– Слышу. – Она всё не оборачивалась, и резец в её руках не останавливался. – Ты стоишь тихо, но у тебя очень громкая тишина. Учитель ждал тебя с утра, он мне сказал. Я прошу ещё час. Мне осталось доделать глаза.

Смерть посмотрел на старика. Тот глядел мимо него, на работу, и в его выцветших глазах не было страха. Только нетерпение, с каким досматривают хороший сон.

– Зачем ему глаза? – спросил Смерть. – Он не увидит камень. Камень ставят живым.

– Человек имеет право посмотреть, каким его запомнят.

Смерть молчал. Три нити истончались, но не рвались. Этот час у старика был впритык, но он всё-таки был. Правила не запрещали ждать. Правила вообще ничего не говорили о «ждать». За тысячи лет никто не догадался попросить.

– Работай, – сказал Смерть и отступил к стене.

Девушка доделала глаза, сдула белую пыль и развернула камень к лавке. Старый Аймар долго смотрел на собственное молодое лицо, а потом сказал:

– Ишь ты. Не соврала.

Резчик засмеялся тихим, шелестящим смехом и умер на выдохе, не закончив смеяться.

Смерть принял его душу, лёгкую, чистую, догоревшую до конца, и у самой границы перехода Аймар обернулся и подмигнул Смерти, как подмигивают попутчику.

Такого не случалось с ним никогда.

Смерть вернулся в мастерскую через девять дней. Дела у него там не было, но впервые за всё его существование у него где-то не было дела, и он пришёл без него, не умея объяснить себе зачем.

Девушка тесала надгробие для старика. Она почувствовала появление Смерти сразу, повела плечом, как от сквозняка, и сказала в пустоту:

– Если ты за мной, то ты рано. Если в гости, то там, на лавке, квас. Правда, не знаю, пьёшь ли ты.

– Не пью, – сказал Смерть. И, помолчав, добавил слово, которого не произносил ни разу за тысячи лет, потому что оно предполагало выбор, а у него не было выбора никогда: – Благодарю.

Так это и началось.