Дни потянулись однообразной чередой. Динара почти не выходила из комнаты — только в туалет и на кухню, когда тетя Патимат звала к столу. Старушка кормила ее, поила чаем с травами, вздыхала и гладила по голове, как маленькую. Не задавала вопросов. Не лезла с советами. Просто была рядом, и это было единственным, что держало Динару на плаву.

Телевизор они не включали. Интернет Динара отключила после того, как увидела заголовки новостей: «Вторая жена избила беременную», «Кавказский скандал: женщина потеряла ребенка из-за соперницы», «Байрамовы: позор, который не смыть». Под новостями кипели комментарии — сотни, тысячи. Ее имя произносили с ненавистью, требовали наказания, травили.

Она закрыла ноутбук, убрала в шкаф и больше не прикасалась к нему.

Телефон звонил редко. Умар звонил каждое утро и каждый вечер — коротко, сухо, чтобы не отследили. Адвокат — раз в день, сообщал о ходе дела. Больше никто.

— Они нашли еще двух свидетелей, — сказал Тимур Асланович на пятый день. Голос его был усталым. — Горничные, которые работали у Байрамовых. Обе утверждают, что видели, как вы толкнули Амину.

— Это ложь, — повторила Динара в сотый раз.

— Я знаю. Но на данный момент у нас нет опровержений. Мы подали ходатайство о проверке камер видеонаблюдения в доме, но Амина утверждает, что камеры в коридоре были отключены за день до инцидента.

— Удобно.

— Да. — Адвокат помолчал. — Есть еще один момент. Умар нашел женщину из прислуги, которая уволилась за неделю до случившегося. Она говорит, что Амина часто ссорилась с ним, угрожала. Но прямых показаний о том дне у нее нет.

— Что теперь будет?

— Следствие продолжается. Пока вас не трогают, но это ненадолго. Общественное давление растет. Амина дает интервью каждый день, плачет в камеру, говорит о потерянном ребёнке. — Он вздохнул. — Люди верят ей. Ей сочувствуют.

Динара закрыла глаза.

— Что я могу сделать?

— Ничего. Молчать и ждать. Мы ищем любые зацепки. Возможно, кто-то из соседей что-то видел, возможно, записи с камер на улице. Я не сдамся, Динара. Но вам нужно набраться терпения.

Она кивнула, хотя знала, что он не видит. Положила трубку и долго сидела, глядя на замерзшее окно.

На седьмой день пришла посылка.

Тетя Патимат принесла ее с лестничной клетки, хмуро разглядывая коробку.

— Тебе. Без обратного адреса.

Динара взяла коробку, взвесила на руке. Легкая. Внутри что-то шуршало.

Она открыла — и сердце пропустило удар.

На дне лежали рисунки. Много рисунков. Фарид рисовал аккуратно, старательно — дом, дерево, солнце. И людей: большого мужчину, маленькую девочку, себя. И еще одну женщину — с длинными волосами, в платье. Под рисунком было подписано детским почерком: «Динара».

Рядом — открытка, сложенная из картона, с наклеенными блестками. Динара прижала рисунки к груди, чувствуя, как слезы закипают в глазах. Она смотрела на эти каракули, на неуклюжие сердечки, на солнце с лучиками, и мир вокруг переставал существовать.

— Дети, — прошептала тетя Патимат, заглядывая через плечо. — Они всегда чувствуют.

— Я должна их увидеть, — сказала Динара, вытирая слезы. — Я не могу больше.

— Нельзя. — Голос старушки был твердым. — Умар сказал — нельзя. За тобой следят. Увидят — сразу в новостях разнесут.

— Но они... они ждут.

— Подождут. — Патимат взяла ее за руку. — Ты сейчас главное — себя сохрани. Для них. Если посадят — какой от тебя толк?

Динара молчала, прижимая к себе детские рисунки. В груди кипела ярость — на Амину, на ложь, на несправедливость. Но где-то глубоко, под яростью, росло другое чувство. Холодное, твердое, как лезвие.

Она не сдастся. Ради них. Ради этих рисунков. Ради того, чтобы когда-нибудь снова обнять своих детей.

На десятый день Умар приехал сам.

Динара услышала шум мотора, подошла к окну, отдернула занавеску. Его машина стояла у подъезда, он выходил, озираясь по сторонам. Один. Без охраны, без адвоката.

— Пусти, — сказал он, когда тетя Патимат открыла дверь. — Мне нужно ее видеть.

Старушка посторонилась, пропуская.

Они встретились в маленькой прихожей. Динара стояла, прислонившись к стене, и смотрела на него. Десять дней — как вечность. Он похудел, осунулся, под глазами залегли темные круги. Но глаза были те же — живые, горящие, любящие.

— Ты как? — спросил он хрипло.

— Держусь. — Она не двинулась с места, боясь, что если подойдет ближе — не отпустит. — Ты рисковал, приехав.

— Плевать. — Он шагнул к ней, взял за плечи, притянул к себе. — Я должен был увидеть тебя. Дети... они места себе не находят. Фарид плачет по ночам, Амиля спрашивает, когда ты вернешься.

— Я видела рисунки.