— Пока — молчать. Не общаться с Аминой. Не давать показаний без меня. И главное — не поддаваться на провокации. Она будет пытаться вывести вас из себя, заставить накричать, угрожать — все, что можно будет использовать против вас.
— Я не буду.
— Хорошо. — Адвокат поднялся. — Я свяжусь с Умаром, будем готовить защиту. Держитесь.
Он ушел, а Динара осталась сидеть на кухне, глядя в одну точку. В голове билась одна мысль: она разрушила эту семью. Не специально, не желая зла, но факт оставался фактом. Амина потеряла ребенка. И пусть Динара не толкала ее, пусть это ложь — но именно из-за ее появления в доме все пошло наперекосяк.
Из-за нее.
Умар вернулся только к вечеру.
Динара слышала, как он открыл дверь, как прошел в прихожую. Вышла к нему — и замерла. Он выглядел ужасно. Бледный, осунувшийся, с красными глазами. Рубашка мятая, волосы взлохмачены.
— Как она? — спросила Динара тихо.
— Врачи говорят, вне опасности. — Он прошел на кухню, сел за стол, уронил голову на руки. — Ребенка не спасли.
— Умар...
— Я знаю, что ты не виновата. — Он поднял голову. — Я был там. Я видел ее. Она смотрела на меня и улыбалась. Понимаешь? Улыбалась. Сквозь боль, через капельницу. И сказала: «Теперь она ответит».
Динара села напротив, чувствуя, как внутри все холодеет.
— Она специально это сделала? — выдохнула она. — Неужели она могла...
— Не знаю. — Умар провел рукой по лицу. — Врачи сказали, что выкидыш мог быть вызван стрессом. А мог — и физическим воздействием. Они не могут определить точно.
— Но ты же знаешь, что я...
— Я знаю. — Он накрыл ее руку своей. — Я видел тебя в тот день. Ты даже близко к ней не подходила. Но доказать это будет сложно.
Динара смотрела на его руки — сильные, уверенные руки, которые сейчас дрожали.
— Что теперь будет? — спросила она.
— Полиция начнет проверку. Адвокаты будут работать. Я найму лучших. — Он сжал ее пальцы. — Но тебе... тебе нужно уехать.
Она отдернула руку.
— Что?
— На время. Пока не утихнет. Амина будет давить, привлекать внимание, вызывать полицию. Если ты останешься здесь, она добьется ареста.
— Куда я поеду?
— К твоей тетке. Патимат. Это временно, Динара. Неделя, две. Пока я не улажу все.
Она смотрела на него и видела в его глазах то же, что видела три года назад, когда он стоял на веранде ресторана. Боль. Отчаяние. Бессилие.
— Ты меня выгоняешь, — сказала она тихо.
— Нет. Я тебя спасаю. — Он встал, подошел к ней, опустился на колени. — Если ты останешься, они заберут тебя. Посадят. А я не могу этого допустить.
— А дети? — Голос дрогнул. — Фарид, Амиля...
— Я скажу им, что ты уехала по делам. Что скоро вернешься.
— Они не поверят.
— Поверят. Им придется поверить.
Динара закрыла глаза. Слезы текли по щекам, горячие, соленые. Она чувствовала, как все, что она строила эти месяцы, рассыпается в прах. Как стены, которые она возводила, рушатся одна за другой.
— Я не хочу уходить, — прошептала она.
— Я знаю. — Он обнял ее, прижал к себе. — Я тоже не хочу. Но так нужно. Ради тебя. Ради нас.
Они сидели на кухне, обнявшись, и слушали, как за стеной играют дети. Амиля смеялась чему-то, Фарид что-то объяснял ей взрослым голосом. И Динара понимала, что сейчас, в эту минуту, она теряет их. Снова.
Сборы были короткими.
Динара сложила свои немногочисленные вещи в ту же сумку, с которой приехала в этот дом. Дети уже спали — она уложила их сама, прочитала сказку, поцеловала обоих.
— Ты придешь завтра? — спросил Фарид, засыпая.
— Приду, маленький. Обязательно приду.
Она врала. И они оба это знали.
Умар ждал внизу, в машине. Не мог смотреть, как она прощается с детьми — знал, что не выдержит.
Динара вышла из подъезда, и ночной холод ударил в лицо. Снег почти растаял, остались только грязные лужи и слякоть. Город пах весной — сыростью, оттепелью, чем-то новым.
Она села в машину, Умар тронулся с места. Ехали молча. Динара смотрела в окно на знакомые улицы, на витрины магазинов, на редких прохожих, и чувствовала, как город прощается с ней.
— Я люблю тебя, — сказал Умар, когда они остановились у дома тети Патимат.
— Я знаю.
— Это не навсегда.
— Знаю.
— Я все улажу. Клянусь.
Она повернулась к нему. В свете уличного фонаря его лицо казалось высеченным из камня — жесткое, усталое, но глаза горели. Живые, отчаянные, любящие.
— Умар, если что-то случится... если меня посадят... позаботься о детях.
— Ничего не случится. — Он схватил ее за руку. — Слышишь? Ничего.
— Пообещай.