Жар то отступал, то накатывал с новой силой. Время потеряло всякий смысл — я не знала, прошли минуты или часы. Иногда сквозь пелену забытья до меня долетали обрывки разговоров: — Держите её! У неё снова судороги! — Воды! Скорее! — Она горит как в огне...

В какой-то момент мне показалось, что я снова в своей кондитерской. Запах ванили и корицы, звон колокольчика над дверью... Но нет, это был всего лишь бред. Реальность возвращалась вспышками боли и жара.

А потом я почувствовала его. Сквозь огонь лихорадки, сквозь туман в голове — знакомое присутствие. Сильные руки подхватили меня, прижимая к груди, и я услышала его голос: — Держись... Только держись...

«Но как?» — хотела я спросить. «Ты же должен быть в столице...»

А потом не осталось ничего, кроме темноты и боли.

Боль накатывала волнами, каждая сильнее предыдущей. Я металась в лихорадке, не понимая, где реальность, а где бред. Жар растекался по венам, превращая кровь в жидкое пламя. Казалось, каждая клеточка моего тела горит изнутри.

Первая волна боли ударила внезапно — острая, пронзительная, она пронзила позвоночник раскалённой иглой. Я выгнулась на постели, хватая ртом воздух. На несколько секунд боль отступила, оставив после себя слабость и дрожь, но это было лишь затишье перед новым ударом.

Вторая волна накрыла с головой. В ушах зашумело, перед глазами поплыли красные пятна. Огонь — он был повсюду, выжигая меня изнутри, плавя кости, превращая мышцы в расплавленный металл. Я хотела закричать, но из горла вырывался только хрип.

— Тише, тише, — чей-то голос пробился сквозь пелену боли. Прохладная ткань коснулась лба, принося секундное облегчение. — Выпейте это, миледи.

Горькая жидкость обожгла горло. На мгновение стало легче — боль отступила, как морской прилив. Но я знала, что это ненадолго. Как волна неизбежно возвращается к берегу, так и боль вернётся.

И она вернулась. Третья волна была хуже предыдущих — она накрыла с головой, утягивая в водоворот агонии. Реальность дробилась на осколки, каждый из которых был острым и болезненным. Вспышка — и я снова в своей кондитерской, запах ванили и корицы. Вспышка — и я на балу, демоны прорываются через разлом. Вспышка — и все исчезает в огненном вихре боли.

«Лихорадка усиливается», — голоса доносились словно сквозь толщу воды. «Яд распространяется слишком быстро».

Я плыла в океане огня. Иногда на поверхность этого океана всплывали обрывки воспоминаний — яркие, болезненно чёткие. Вот я впервые открываю свою кондитерскую. Вот я просыпаюсь в теле Авелины. Вот Дариан смотрит на меня в древнем храме, его глаза полны тепла...

Новая волна боли накрыла меня без предупреждения. На этот раз она была другой — холодной, как лёд. Мороз пробирал до костей, заставляя дрожать всем телом. Зубы стучали так сильно, что я боялась прикусить язык.

— Держите её! — кто-то пытался удержать меня на кровати. — У неё снова судороги!

Жар и холод сменяли друг друга, как в безумной пляске. То меня бросало в огонь, то окунало в лёд. Сознание помутилось. В какой-то момент мне показалось, что я слышу знакомый голос:

"Авелина..."

Дариан? Нет, не может быть. Он в столице, на совете. Это просто бред, игра воспаленного воображения.

Но голос звучал снова и снова, пробиваясь сквозь пелену боли: «Держись, любимая. Только держись».

Я попыталась открыть глаза, но веки словно налились свинцом. Новая волна боли накрыла меня, и на этот раз в ней слышался чей-то смех — холодный, злорадный. Розалия? Её последняя месть?

— Не смей умирать, — голос, который не мог быть реальным, становился всё более отчаянным. — Слышишь? Я запрещаю тебе умирать!

В его тоне прозвучали властные нотки — те самые, что заставляли подчиняться всех вокруг. Но боль не признавала никакой власти. Она накатывала снова и снова, выжигая последние крупицы сознания.

«Я только сейчас понял, — шептал голос, который существовал только в моём бреду. — Только сейчас осознал, какое сокровище послала мне судьба. Моя истинная... Моя единственная...»

Что-то тёплое коснулось моего лба — поцелуй? Или это просто новая волна жара? Реальность смешалась с бредом, я уже не могла отличить одно от другого.

«Прости меня», — шептал голос. — «За все эти дни, когда я был слеп. За каждую минуту, когда я не видел, как ты прекрасна. За каждый раз, когда я позволял другой...»

Его голос прервался, словно от боли. Или это я застонала? Новый приступ агонии скрутил тело, выгибая его дугой.