Моя кожа была намного прохладней её, несмотря на внутренний огонь, и этот контакт, кажется, немного унял дрожь её лихорадки. Я буду сидеть здесь до рассвета. Буду рычать на тени, если они посмеют подойти слишком близко. И пусть весь Сальвос перевернётся — в эту ночь смерть в мою гору не войдёт.

Дарг

Рассвет просачивался в грот тонкими иглами серого света сквозь вентиляционные расщелины в своде. Я почти не смыкал глаз. Всю ночь моё сознание балансировало между короткими вспышками дремоты и бесконечным циклом заботы: сменить влажную шкуру на её лбу, влить ещё каплю сока, прислушаться к хриплому свисту в её груди.

К утру свершилось маленькое чудо. Жар, который казался неодолимым, начал отступать. Кожа самки больше не обжигала мои ладони, как раскалённый уголь, а дыхание — рваное и поверхностное — наконец выровнялось, став глубоким и спокойным. Она всё ещё не открыла глаз, погружённая в целебное забытье, но теперь это был сон жизни, а не агония смерти.

— Х‑р‑р‑ф‑ф… — я шумно выдохнул, чувствуя, как напряжение, сковывавшее мой загривок последние часы, медленно отпускает.

Оставив её на мягких шкурах, я поднялся, разминая затёкшее тело. Кости хрустнули, хвост невольно ударил по камню. Мне нужно было смыть с себя этот липкий запах болезни и тревоги.

Я направился к дальним источникам, где горячая вода выходила из самых недр горы, образуя глубокие каменные чаши. Погрузившись в обжигающую влагу, я закрыл глаза, и старые, почти стёртые воспоминания детства всплыли на поверхность, словно муть со дна реки.

Я вспомнил наш клан. Вспомнил тенистые ущелья, где Дивьи держали похищенных женщин других рас. Грязные, напуганные, они были для моих соплеменников лишь сосудами, «инкубаторами» для вынашивания потомства. К ним относились наплевательски — как к скоту, который должен выполнять свою функцию. Если самка слабела или заболевала, её просто бросали, заменяя новой.

Гх‑р‑р‑а‑а… — я глухо зарычал, и вода вокруг меня пошла кругами.

Даже тогда, будучи детёнышем, я ненавидел этот порядок. Я не понимал, почему мы, такие сильные, относимся к жизни с таким презрением. Мои сородичи лелеяли только своих, Дивьих самок, которых было катастрофически мало, а чужачек считали мусором. Мой уход из клана начался именно тогда — внутри, задолго до того, как я физически покинул горы.

Я посмотрел на свои лапы под водой. Теперь я сам возился с «чужачкой», которую по всем законам моего вида должен был либо выкинуть, либо использовать. Но внутри что‑то сопротивлялось. Её метки на руках… Они словно связывали её со всем миром, делая её ценнее любого сокровища, которое когда‑либо видели Дивьи.

Выйдя из воды, я отряхнулся, чувствуя, как чешуя снова блестит в полумраке. Головная боль, отступившая на время, снова напомнила о себе лёгким покалыванием в шрамах.

Я вернулся к ложу, чувствуя, как пар всё ещё поднимается от моей мокрой чешуи. Искорка лежала неподвижно. Я снова поднёс к её губам костяную чашу, помогая сделать несколько глотков свежей воды. Она сглотнула, не открывая глаз, и я бережно укрыл её тяжёлой, тёплой шкурой снежного дарса до самого подбородка.

Нужно было уходить.

Х‑р‑р‑с‑с… — я издал предостерегающий рык в пустоту пещеры, словно приказывая самим теням охранять её покой.

Я вышел наружу через потайной лаз. Мне нужно было замести следы её внезапного появления. Тот, кто вонзил в неё сталь и вышвырнул через магическую прореху, мог попытаться выследить точку выхода. Я не знал, кто этот враг, но я точно знал: кровь самки на траве — это маяк для стервятников.

Я кружил по лесу вокруг того места, где портал выплюнул её прямо на меня. Я тщательно затаптывал примятый мох, переносил запах её крови на шкуры лесных зверей и путал тропы у ручья. Мои когти вгрызались в землю, стирая любое напоминание о синей вспышке и её падении с небес.

По дороге мысли ворочались в голове, тяжёлые и неповоротливые.

«Что я буду делать, когда она очнётся?» — эта мысль жалила сильнее старых шрамов.

Она — хрупкая самка из мира слов. Увидев мою крокодилью морду и когти, она закричит. Испугается. А волноваться ей нельзя — рана на животе слишком глубокая, любой резкий вздох может снова вскрыть прижжённые сосуды. Страх убьёт её быстрее, чем рана.

Решение пришло нехотя, принося с собой горечь.

— У‑р‑р‑м… — я глухо рокотнул, возвращаясь в грот.

Я присел рядом с ней и положил свою огромную ладонь ей на лоб. Я использую то, что осталось в моей крови от предков, — магический сон. Это кокон, в котором тело восстанавливается, а разум пребывает в покое, не зная страха.

Я закрыл глаза, вызывая из глубин сознания тепло. Оно потекло через мои пальцы в её сознание. Бледное лицо самки расслабилось. Теперь она проспит столько, сколько нужно её телу для исцеления.