Я посмотрел на раздавленную траву, затем на бледное лицо незваной гостьи. Головная боль могла подождать. Этот «груз», свалившийся на меня, принёс с собой запах перемен.

Сгребая её в свои мощные руки, я почувствовал, как её жаркая кожа обжигает мою холодную чешуйчатую грудь. Внутри горы было безопасно. Там я смогу понять, кто она такая и почему её тело украшено знаками богов.

— Х‑р‑р‑р… — пророкотал я, направляясь к скрытому входу в скалу.

Её тело в моих руках казалось пугающе лёгким, но с каждым шагом оно становилось всё тяжелее от липкой влаги, пропитывающей мою чешую. Я пробирался сквозь узкий лаз в скале, когда резкий запах железа окончательно заполнил пространство тоннеля.

Кровь. Слишком много крови для такой маленькой самки.

Я замер, и моё утробное «х‑р‑р‑р» превратилось в тревожный, надрывный рокот. Только сейчас, когда свет магического мха в пещере упал на её живот, я увидел то, что не заметил вначале. Глубокая, узкая рана. Ровный разрез, какой оставляет только тонкая сталь. Кто‑то целенаправленно пытался её убить, прежде чем она рухнула в мои владения. Удар был нанесён подло, в самую незащищённую часть тела.

Проклятье… — мысленно выругался я, и мои когти непроизвольно царапнули камень.

Я не знал, кто она такая, откуда свалилась и кто этот враг, оставивший на ней свой след. Но смотреть, как эта жизнь угасает, было невыносимо. Её метки на коже, казалось, тянули из меня саму суть, требуя: «Спаси! Удержи!»

Я ускорился так, что тени на стенах слились в одну полосу. Мои мощные лапы несли нас вглубь горы, к термальному гроту. Там, на ложе из сухих трав и шкур, я бережно опустил её. Она не реагировала. Лицо стало прозрачным, а дыхание — тихим, как шелест листвы перед бурей.

— Х‑р‑р‑с‑с‑с… — я метнулся к своим запасам, опрокидывая горшки с мазями.

Нужна «хурша», много «хурши», чтобы унять боль, и корень огнецвета. Я сорвал остатки её одежды, обнажая страшный разрез. Мои огромные когтистые пальцы казались слишком грубыми для такой ювелирной работы, но выбора не было.

В этот момент лиана на её предплечье вспыхнула яростным, слепящим серебром. Это продлилось всего мгновенье. Она отозвалась на её агонию, обжигая мою ладонь. Тот, кто поставил этот знак, сейчас наверняка сходит с ума от ярости, чувствуя, как жизнь его пары висит на волоске.

— Гх‑р‑р‑а! — я огрызнулся на метку, прижимая к ране компресс из трав.

Я не дам ей уйти. Не сегодня. Не в моей горе.

Я набрал в грудь воздуха и выпустил тонкую, ювелирную струю огненного дыхания прямо на края раны, чтобы прижечь сосуды. Запах палёной плоти ударил в нос, но кровотечение начало замедляться. Теперь всё зависело от того, хватит ли у этой маленькой искорки сил дотянуть до рассвета.

Ночь в пещере тянулась бесконечно, наполненная лишь тяжёлым, свистящим дыханием раненой и плеском термального источника. Я не сводил с неё глаз, припав к самому краю её ложа. Мои когти, привыкшие разрывать плоть и дробить кости, теперь с пугающей осторожностью сжимали влажный лоскут мягкой шкуры.

Я методично стирал испарину с её пылающего лба. Жар внутри этой маленькой самки был таким сильным, что казалось — она выгорает изнутри. Периодически она стонала во сне, и этот звук, тонкий и жалобный, заставлял мои перепонки вибрировать от странного дискомфорта.

У‑р‑р‑м… — я издал низкий звук, аккуратно размыкая её пересохшие губы краем костяной чаши.

Медленно, капля за каплей, я выжимал ей в рот сок целебных ягод, смешанный с талой водой. Она с трудом сглатывала, едва не захлёбываясь, и мне приходилось поддерживать её голову своей огромной рукой, стараясь не поцарапать нежную кожу.

Внутри меня бушевал шторм. Я злился на себя, на это нелепое стечение обстоятельств и на то, что вообще подошёл к ней в лесу.

«Дурак…» — думал я, глядя на своё отражение в чаше. — «Это не твоя самка. Она пахнет чужими кострами и чужими городами. Она — добыча для королей или кого‑то подобного, а не для скитальца, живущего в грязи и камне».

Если бы мои соплеменники из клана увидели меня сейчас, они бы захлебнулись от смеха. Дивьи похищают женщин других рас, это правда. Но они делают это грубо, быстро и только ради продолжения рода. Никто не нянчится с «чужачками», никто не вытирает им пот и не поит соком по каплям. Только своих, редких и драгоценных самок Дивьих мы могли окружать подобным вниманием. А эта… Она была другой. Но бросить её я не мог. Какая‑то древняя, забытая часть моей души вцепилась в эту ответственность мёртвой хваткой.

В какой‑то момент её рука дёрнулась, и пальцы самки слабо коснулись моей чешуйчатой ладони. Метки на её теле снова тускло замерцали, словно пульс, связывающий её с тем далёким миром, откуда она пришла.

— Х‑р‑р‑с‑с… — я прикрыл её руку своей, согревая.