«Ну, как сказать, как сказать», — фыркнула Полина, привлекая внимание мамы, которая что-то строчила в ноутбуке, старательно пережёвывая салат. Ольга оторвалась от экрана и подняла взгляд.
— Полина, всё в порядке?
— Да, всё хорошо.
Саша Фихнеев: «Я много чего купил»
И ниже ещё одна фотография, где две бутылки по пол-литра коньяка и несколько пачек сигарет. Полина присвистнула, вскидывая брови.
Вероятно, он решил не упиться, а убиться — зачем столько алкоголя?
Саша Фихнеев: «Я тупой дебил»
Саша Фихнеев: «Почему, блин, ты такая сложная, Иванова?»
Полина просто читала приходящие сообщения, теряя дар речи. Что он имел в виду? Что пытался написать?
Она нахмурилась, чувствуя в горле неприятный ком, мешающий дышать. Вибрация — её глаза опускаются в экран.
Саша Фихнеев: «Я тупица»
Саша Фихнеев: «Хочешь, я встречу тебя из клуба?»
Полина Иванова: «НЕТ. ТЫ ПЬЯНЫЙ!»
Саша Фихнеев: «И правда. Мерзкий»
Саша Фихнеев: «Ты всегда говорила, что я мерзкий, и не зря — внатуре мерзкий»
Полина прикусила губу. Она и вправду говорила так на протяжении нескольких лет, когда у Фихнеева на уме были одни издевательства. Не тратила сил и времени на его демагогии, разведённые на перемене, просто говорила: «Мерзкий».
Это было её любимым словом, если быть точнее. Обожала его говорить, выражая явное презрение и отвращение к этой персоне — Сашке, который не умел вовремя заткнуться, фильтровать речь и предполагать, что некоторые вещи звучат крайне обидно.
Например: «анисимовская подстилка, не стоящая ни копейки».
Ну, любая девочка обиделась бы на подобное. Во-первых, никто не вправе осуждать её за выбор молодого человека. Во-вторых, кому есть дело, с кем она спит? Должно быть никому, но это было не так. Любили помусолить эту тему, пересосать все кости за спиной. В-третьих, это само по себе звучит неуважительно и крайне стремно.
Саша Фихнеев: «Всегда говорила, что я не достоин чего-то там… Ну, всегда говорила так! И мне было всё равно, но я всё равно не считал себя таким. Откуда я мог знать, что на самом деле между тобой и Анисимовым происходило? Ты сказала об этом ночью сегодня, и я до сих пор в замешательстве, если честно. В смысле, ты не спала с ним? Да быть такого не может! Об этом трещали на каждом углу в школе! Вот, конечно, поворот»
Полина усмехнулась. Фихнеева пробрало на длинные сообщения, написанные относительно понятным и доступным языком.
Саша Фихнеев: «Я встречу тебя. Во сколько ты закончишь?»
Она напряглась всем телом, быстро набирая ответ:
Полина Иванова: «Не надо меня встречать, Саша. Успокойся уже, ладно? Тебе надо отдохнуть. Ложись спать»
Саша Фихнеев: «Злая ты, Иванова, злая»
Полина Иванова: «Тебе нужно подготовиться к завтрашнему дню, так что будь хорошим мальчиком и сделай это»
Саша Фихнеев: «Если я не встречу тебя, я найду, чем заняться»
Её сердцебиение дало настоящий сбой — участилось настолько, что она едва смогла нормально дышать и думать. В голову полезли самые страшные вещи, что может произойти с Фихнеевым, и она без задней мысли ответила:
Полина Иванова: «Напиши адрес. Я сама приеду»
О, она может пожалеть об этом.
Саша Фихнеев: «Ха, переиграл и уничтожил. Лови, Иванова. Первый подъезд, квартира 20»
Он прислал свою геолокацию, и Полина заблокировала телефон, чувствуя нарастающую панику.
ГЛАВА 11: НА КУХНЕ САШИ ФИХНЕЕВА
После того как Саша высадил Полину у дома и наблюдал, как она убегала в подъезд, он почти не мог успокоиться от нарастающего волнения в связи с похоронами, которые состоятся уже в пятницу.
Он не представлял, как ему нужно вести себя. Родители вряд ли сочтут уместным уронить пару слёз, но это было бы более правильно, нежели оставаться бесчувственной ледышкой. Тем более хоронили не чужого человека…
Он практически не отвечал на звонки друзей. Те били тревогу, куда он пропал, что случилось. Ему всё же пришлось написать Тёме, что он будет отсутствовать в теплицах в четверг и в пятницу по семейным обстоятельствам. Решил, что не будет вдаваться в подробности. Получив ответ от друга, Пестеренко угомонился. Фихнеев был уверен, что друг включит своё сарафанное радио и скажет остальным, что Саша будет вне зоны доступа несколько дней.
Он приехал домой, поскитался по квартире, перекусил салатом и сидел на диване в абсолютно звенящей тишине. Ему было плохо, очень плохо, и он мог позволить себе страдать только в пределах своего личного пространства — квартиры, которую он делил только сам с собой.
Он сидел долго, бесцельно. Пялился по сторонам в поисках ответов на свои внутренние, задевающие больное вопросы. Ему хотелось узнать, почему так произошло, можно ли было это изменить, что было бы, если бы дед начал лечиться раньше.