Ольга, понятное дело, думала, что больше всего на свете Стас должен обожать её, рыбалку от души ненавидела, конкуренцию с полудохлой, выловленной любимым рыбёшкой, считала для себя оскорбительной, а потому от снастей в доме безжалостно избавлялась. Как раз накануне подруга выкинула все его удочки, поэтому спиннинг был Стасу жизненно необходим.

– Ты же всё равно это провернёшь, не я, так другой, – принялся искать себе оправдания Стас. – Ладно, только спиннинг я выберу сам, и попробуй только сказать об этом своей подруге.

– Да ты что! – я сделала вид, что уязвлена его недоверием, хотя, признаться, подленькая мысль заложить его, в голове промелькнула.

– А то я вас не знаю, – буркнул он.

Обговорив некоторые технические делали, я проводила своего подельника и вся подобралась в ожидании спектакля. Совесть неожиданно проснулась и подала голос, но я заглушила её, сказав себе, что больше такого момента может и не представиться – придётся до конца жизни мучиться неизвестностью. Бормоча под нос:

– Лучше сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть, – я проковыляла к двери и припала глазом к щёлке.

– Лечащий врач сейчас занят, я вас к ней провожу, – услышала я звучный Стаськин голос и, чертыхаясь, принялась набирать его номер.

Пальцы от волнения слушались плохо, я замешкалась, и когда телефон зазвонил, они уже успели подойти почти вплотную к палате.

– Секундочку, – попросил он Лёньку, и медленно поднёс телефон к уху.

Лёнька, не знавший, где именно я нахожусь, в нетерпении остановился и недовольно взглянул на врача. Я молчала, глядя Чернову в лицо – по условиям сценария говорить мне не требовалось.

– Да, Оль, – сказал Стас молчащей трубке. – Не нужен ей никакой суп. Нет, Оля, всё плохо. Я же говорю, при смерти твоя подруга. В реанимацию всю толпу пускают, – он покосился на Лёньку и отключил телефон.

Того надо было видеть – глаза расширились, черты заострились, выражение лица стало страшное, по цвету оно слилось сначала с белой стенкой, а затем стало медленно сереть. Он не издал ни звука – не ахнул, не сказал ни слова, но мне всё было ясно без всяких слов. Бросив телефон в карман, я вернулась в кровать и притворилась спящей.

Из-за двери донеслось взволнованное:

– Леонид Александрович, вам плохо? Вы что же, про Иринку подумали? С ней всё в порядке, не переживайте вы так. У моей Ольги пятнадцать подруг, каждая вторая – подруга. И не про Иринку я вовсе – с ней всё хорошо, подумаешь, сотрясение мозга. Даже и перелома никакого нет. Хотите спирту? Или валидольчику, а? – Закончил Стас испуганно и стало ясно, что финским спиннингом мне не отделаться.

– Где она? – сдавленно спросил Лёнька.

– Да вот же, в 318-ой, заходите, уже пришли, – залебезил Стас.

Я ещё плотнее сомкнула веки, двое вошли в палату, потоптались немного, затем Стас сообразил:

– Я пойду… Обход только с утра будет, – и суетливо удалился.

Чернов остался в палате. Я продолжала лежать с закрытыми глазами, чувствуя на лице его взгляд. Он придвинул стул, сел, продолжая молчать. Я по-прежнему не шевелилась.

– Открывай глаза, – тихо велел он в конце концов, и я с облегчением их распахнула – теряться в догадках уже было выше моих сил. – Не заигралась, нет? – спросил он с улыбкой, но в глазах пряталось нечто большее, что-то сродни затаённой боли и даже обиде.

– Извини, – прошептала я, и замолчала, осознавая что натворила. Он посмотрел серьёзно, встал, прошёлся по палате, не спросив разрешения, закурил.

– Что же ты ему пообещала? – спросил он через некоторое время совсем другим голосом.

– Финский спиннинг, – призналась я и тут же покаялась. – Прости. Я не хотела. Прости. Я должна была убедиться.

– Ну как, убедилась? – Я беззвучно кивнула, а он снова усмехнулся, всё ещё приходя в себя. – Какая же ты своевольная, вредная, ничего не видящая дальше своего носа, эгоистичная маленькая дурочка. И ещё жестокая. Как ребёнок.

– Давно тебя так? – посочувствовала я.

– Давно, – он повернулся и уставился мне в лицо. Взгляд напряжённый, в пальцах тлеет дымящаяся сигарета. – Два года уже. В декабре исполнится. А ты умненькая, малышка, сама всё поняла.

– Не прошло и два года. Не мудрено понять – посмотри на себя.

Он кивнул, чертыхнулся на обжёгший пальцы окурок и, выкинув его в окно, присел рядом со мной на кровать.

– Так вышло, милая, – сказал он негромко, продолжая меня рассматривать. – Так вышло. Я сначала сам себе не поверил. Ну мало ли, думал, бывает, пройдёт само. Но нет, не прошло. Чего я только не пробовал… Стыдно вспомнить – у меня тогда в баре кордебалет работал… Чёрт, почему я всё это говорю? – он вскочил, в волнении прошёлся по комнате, сам на себя злясь, потом повернулся и направился к выходу.

– Ты куда? – возмутилась я. – Ты что, сейчас уйти собираешься?

– Ну да. Уйду, но потом вернусь. Завтра, – уточнил он.