– Вы знали про остальных девочек? – повторил мой вопрос Лёнька. Нестерова опустила глаза, и он всё понял. – Значит, всё-таки он. Вы знали о них с самого начала, правда? Знали и ничего не сделали, – продолжал Чернов, набирая обороты. – Видели, как он готовиться, как следит за ними, замечали, как глаз у него горит – и молчали. Молчали, понимая, что не сегодня-завтра какая-нибудь женщина-мать снова потеряет ребёнка.

– Да, да, знала! И ничего не говорила – ничего! Вы бы его видели в это время. Он становился таким… таким одухотворённым, таким стабильным. А после – сытым, как… как…

– Насосавшийся вампир, – брезгливо подсказал Лёнька. – Ладно, идём… Не пойму, почему вас за укрывательство не посадили?

– Я соврала, – призналась она, низко опустив голову. – Сказала им, что не подозревала ни о чём.

– Угу. А без слов-то не видно…

– Вы не понимаете! – вдруг попыталась она оправдаться. – Он ничего не рассказывал. Не то что подробности – вообще ничего. Я могла только догадываться, подозревать.

– Ты знала, – бросил ей Лёнька в лицо и слова его прозвучали как оскорбление. – Идём, – добавил он куда мягче, в мою сторону. Их убил он. Никакого второго не существует.

– Второго? – насторожилась Нестерова. – Какого второго?

– Того, кто пытается убить мою жену, – пояснил Чернов, в одночасье женившись.

– Да нет, вы не понимаете, – принялась доказывать Нестерова, вся подобравшись, задрожав, – он не может… он же её любит, всю жизнь любил, как увидел.

– Тех четырнадцать девочек он тоже любил.

– Он… он… Господи! Это не он! Он же не собирался… Он не хотел…

– Значит, есть тот, кто захотел, – сказал Лёнька, продвигаясь к выходу, и вдруг задержался у фотографий на стене. – А у вас есть ребёнок?

– Д-да, – запнувшись, ответила женщина. – Была. Дочка. Она умерла, в младенчестве, не дожила и до года.

Выходя на улицу, Лёнька задержался около сидящей возле общаги бабки.

– Не знаете, у Нестеровой, из 24-ой была дочь?

– У Любки? Маньяка жены?

– Да. Так что? Не знаете?

– Я, милок, всё про всех знаю. Чай, не первый годок на свете живу. И всю жизнь на одном месте – в дыре этой. Так вот работаешь, работаешь, а потом – накося выкуси, получили жильё от завода, спасибочки. Нет, поначалу-то радовалась, дура, что от свекровки съехала – отдельная комната всё ж. А теперь вот кукую и никому дела нет…

– Была у Нестеровой дочь? – перебил поток красноречия Лёнька.

– Экий ты торопыга. Ну, была, была, Лизка, так что с неё взять? Померла она лялечкой, ещё ходить даже не начала, всё в коляске лежала. Сразу хиленькая родилась, оно и понятно с таким папашей… Хорошо ещё, что вовремя Бог прибрал, не то свою бы дочку и того… Ой, а какой с виду положительный был, ни чета нашим-то биндюкам, не пьёт, не курит… Лучше б пил и курил.

Лёнька, не дожидаясь окончания откровений, потянул меня за собой.

– Куда ты? – запротестовала я.

– Пошли, – шикнул он, – нашла свободные уши. Просто вечер воспоминаний.

Сообразив, что терпение его на исходе, я скоренько загрузилась в машину.

Обратно Чернов гнал так, словно куда-то опаздывал. Он разговаривал мало, был задумчив, привычно нервничал из-за пробок. Серёга, сопровождавший нас на своём «Вольво» по пути немного отстал, а я так и не смогла понять зачем он вообще за нами таскался. Подъехав к своему ресторану, Лёнька сказал устало:

– Зайдём, поужинаем.

Я покладисто последовала за ним – мы вошли в зал, я задержалась у барной стойки, Чернов прошёл немного вперёд и тут я неожиданно уловила слева какое-то движение.

Это был он. Парень в бейсболке. Он шёл прямо на меня, целеустремлённо, уверенно, и металлические глаза его были похожи на большие бездонные ямы со скопившейся на дне тухлой водой. Я вспомнила наконец, где встречала такие глаза, но было уже поздно.

В руках у парня был пистолет и чёрное дуло его тоже напоминало яму – могильную. Не успевая ни крикнуть, ни отскочить, я метнулась взглядом к Лёньке – он видел всё, но ничего не мог сделать, слишком далеко находился, успев отойти к сцене, – и в этот момент меня что-то толкнуло, больно, сильно, и я полетела на пол, увлекая за собой стул.

Громкое «бах» в ухе. Кто-то закричал. Зазвенела разбитая посуда. Кто-то грохнулся рядом со мной на пол и тут я, почувствовав, что могу шевелиться и повинуясь невиданному доселе, жгучему желанию жить поползла под стол, стремясь оказаться как можно дальше от ног в светлых кроссовках: именно они несли смерть. Тут же прибежали блестящие туфли и добротные чёрные ботинки. Рядом оказались какие-то совсем уж немыслимые штиблеты и почему-то лодочки на каблуках.