Скорость автомобиля существенно уменьшилась. Впервые по-настоящему удивив своего соседа, я принялась медленно, нарочито медленно расстёгивать свою рубашку, пристально глядя ему в глаза и поражаясь краем сознания, откуда во мне, с виду вроде бы приличной девушке, всё это сидит.

Автомобиль, дернувшись, встал. От резкого движения машины держащаяся на одном пальце туфля спала и нога, скользнув по рулю, спланировала к нему на колено. Он торопливо перехватил её, заставив меня выписать в воздухе почти акробатический кульбит, подобрал туфлю, аккуратно надел её на меня, держа за щиколотку, вернул ногу на место, пристроив на пол, и только после этого вышел из машины, немедленно закурив.

Испытывая, кроме неприятного напряжения в животе, ещё и стойкое ощущение что мне плюнули прямо в физиономию, а утереться нечем, я следом за ним покинула душный салон и остановилась напротив, вглядевшись ему в лицо.

Прохлада осенней ночи – тёмной, не по-городскому звёздной, да отсутствие какой бы то ни было верхней одежды (забытой, в суматохе, в кафе), отрезвили меня, правда встала перед глазами неожиданно, очень однозначно: этому мужчине от меня что-то нужно. Не мои скудные сбережения и не секс, что-то более серьёзное, что-то, что заставило его среди ночи тащиться сюда, в другой город, за триста километров, чтобы вытащить меня, полупьяную, с дружеской вечеринки. Жгучий стыд заливал лицо и я порадовалась украдкой, что на улице уже стемнело и разглядеть мою свекольно-красную физиономию он не сможет. Что ж, отрицательный результат – тоже результат, сказку о Золушке, как и советовала подруга, требовалось побыстрее выкинуть из головы.

Всполохи от огонька сигареты время от времени освещали его лицо, рождая на нём причудливые тени: то оно казалось умиротворённым, будто бы спящим, то нежно-юношеским, необыкновенно молодым и открытым, то жестоким и злым, как у Карабаса-Барабаса. Я молча разглядывала его, не проронив не слова, он тоже хранил молчание. Воцарилась тишина, длившаяся довольно долго, через некоторое время я всё же начала подмерзать. Озноб был настолько сильным, что меня во всю била дрожь – зуб на зуб не попадал от холода.

– Садись в машину, – велел он устало.

– Нет.

– Нет? – одна бровь недоуменно взлетела вверх.

– Нет. Не сяду. Пока не скажешь… Не объяснишь – что тебе от меня надо?

– Догадаться не трудно.

– Трудно. По крайней мере, мне.

– Тебе-то конечно, – согласился он и добавил весело, – садись в машину, искусительница, не то сосулька на носу вырастет. Не боись, не изнасилую.

– Это и обижает, – в тон ему ответила я, но в машину всё-таки вернулась.

После ночного морозца духота салона показалась раем небесным – одета я была слегка не по погоде. Зашмыгав носом, я потянулась к «печке», откуда шёл упругий напор тёплого воздуха.

– На, хлебни, выпендрёжница, – дружески предложил он, протянув серебристую флягу. Согрейся. Заболеешь ведь.

Подавившись чем-то крепким – от крепости вкус напитка я так и не разобрала, я закашлялась, глотая слёзы. Он снисходительно похлопал меня по спине и протянул салфетки. Я высморкалась, сознавая насколько жалко сейчас выгляжу – что ж поделать, соблазнительницы из меня не вышло.

– Почему всё-таки нет? – спросила я, возвращая ему пачку салфеток.

– Милая, я не мальчик и не студент, чтоб заниматься сексом в машине, – охотно ответил он. – Те времена уже давно минули.

– А где ты планировал им заниматься?

– С тобой? – уточнил он, а я рассмеялась:

– Ясно. Проехали.

– Ясно, – передразнил он, – ничего тебе не ясно. Поверь на слово, заднее сиденье любого, даже очень просторного автомобиля не приспособлено для утех. Диван в собственной гостиной подходит для этих целей куда больше.

– Тебе лучше знать.

– Да, наверное, хотя ты тоже не выглядела не целованной.

– Ещё бы! Ты же меня целовал!

– Я имел в виду этого хмыря в кафешке, – пояснил он и мне стало понятно – спрашивает. Объяснить я не пожелала, в ответ спросила сама:

– Куда мы ехали?

– Домой, – сказал он, снабдив свой ответ недовольным взглядом. Стало ясно: моё молчание в ответ на предыдущий вопрос ему не понравилось.

– Я ночую сегодня у родителей, – объявила я, гадая неужели он и впрямь собирался тащить меня за триста километров.

– Как хочешь, – пожал он плечами и развернулся.

– Выходит, Ольга была права, – перевела я тему, опасаясь ступить на скользкий путь, с которого уже невозможно будет свернуть.

– Права? В чём?

– Когда о тебе говорила.

– Что говорила? – спросил он гробовым голосом. Взгляд потемнел, он впился глазами мне в лицо, ловя каждое слово. Напряжение стало настолько явственным, что, казалось, его можно потрогать руками. – Что она говорила, ну? – повторил он не допускающим возражения тоном.