– Достаточно, – перебил Лёнька, не пожелавший выслушивать весь этот бред. – Он был сумасшедший! Это ясно? Экспертиза не подтвердила это только потому, что обвинение рассчитывало, что ему вышку дадут. Высшую меру. Это же в деле невооружённым глазом видно. Да там не только прокурор, там и психиатр просил «не жалеть» и «наказать по всей строгости»…

– Да мне наплевать, сумасшедший он был или нет! – вдруг вскричала женщина исступлённо, выказав невероятные по силе эмоции. – Мне наплевать вообще на всё! Я люблю его! Люблю! И всегда буду любить. И ждать не перестану! Никогда-никогда! Слышишь? Я всегда буду его любить, – повторила она глухо, как мантру, так же внезапно успокоившись.

Чернов, ничего не сказав на это, отошел к стене, на которой висело несколько фотографий в рамочках. На одном из снимков были изображены двое – женщина в обнимку с мужчиной, улыбающиеся, живые, молодые и счастливые просто так, от своей молодости; на другом – та же женщина со свёртком-младенцем на руках, завёрнутым в белое кружевное одеяльце, перетянутое голубой ленточкой. Снимки были старые, выцветшие, провисевшие здесь ни один десяток лет.

– Это вы? – спросил Лёнька, заинтересованно разглядывая портреты.

Я подошла и встала у него за спиной. Нет, нет, это не может быть она – он что, не видит? Женщина – красивая, весёлая, с лучистой улыбкой, и мужчина рядом с ней такой же, ей под стать. Они даже неуловимо похожи… я вдруг замерла и вгляделась в его лицо, начиная понимать, узнавая.

– Да, – ответила она, помедлив, – это я. А это он.

– Но… но… – начала я, не вполне ещё осознавая, что собираюсь сказать.

– Я тоже была когда-то красивой, – проговорила она, усмехнувшись над моим выражением лица. – Мы тоже были когда-то счастливы. И он, – она подошла и любовно провела рукой по запечатлённому на картинке лицу с яркими, серо-стальными глазами, – он тоже был когда-то нормальным. Близким. Родным. Понимаете?

– Понимаем, – кивнул Лёнька.

– Да ничего вы не понимаете! – закричала она, снова выпуская бурю, таящуюся в хлипком теле, наружу. – Ничего вы не понимаете, и не поймёте никогда! Можете ли вы знать, что это – любить так, что больно? Что ненавидишь и его, и себя за это – и всё равно ничего поделать нельзя. Можете ли вы знать, что можно любить так, что убить готов – просто для того, чтобы перестать мучиться? Можете ли вы знать…

– Могу, – твёрдо перебил он, и стало понятно – может.

Женщина как-то сразу сникла, истерика прекратилась, не успев набрать обороты.

Чернов, посверлив её взглядом, отвернулся, отошёл в другой угол комнаты, к старому письменному столу, на котором стоял вполне современный компьютер.

– Технологиями новыми интересуетесь? – спросил Чернов, кивнув на него головой.

– Интересуюсь, – ответила она хмуро.

Лёнька подошел к компьютеру ближе, словно над чем-то размышляя, невзначай коснулся монитора, женщина испуганно дёрнулась и попросила:

– Не трогайте, пожалуйста!

– Почему? Боитесь, сломаю?

– Боюсь. Это очень дорогая вещь.

– Да, я знаю, – проговорил Лёнька задумчиво, – у меня такой же в кабинете.

– Вот видите, – сказала Нестерова примирительно, – не дай Бог сломается, он меня убьёт…

– Кто убьёт?

– Его хозяин. Мне друг дал попользоваться. Я взяла у него, чтоб можно было общаться… Вот, научилась. Вы знаете, он должен уже прийти, – переключилась она, – я думала даже раньше освободится за хорошее поведение, у него ведь было хорошее поведение… Я всё надеялась на условно-досрочное, но не случилось…

Мне вдруг стало невыносимо горько за неё – ну вот, ещё одна загубленная жизнь, какая там по счёту, шестнадцатая? Жизнь, где всё подчинено одной цели – ожиданию этой самой жизни. Он вернётся и вот тогда… Он будет любить, оценит, поймёт, осознает какой бриллиант ему достался. Да не поймёт и не осознает, Господи! Ну неужели нельзя остановиться, преодолеть блаженную нирвану фантазий и признаться себе самой – если, живя рядом, мужчина не понял и не оценил, то, потеряв, он изменится на неделю-другую, не больше!

– Так и произошло, – обиженно сказала она, будто разгадав мои мысли, – он не вернулся. То есть вернулся, но не ко мне. Он полюбил тебя тогда, веришь?

Я, конечно, не верила. Лёнька, видимо, тоже, потому что, зло усмехнувшись, сказал:

– Чушь. Когда мужчина любит, он насильно ни за что не тронет. Он просто был педофил, словил ребёнка и удовлетворил свои инстинкты животные, вот и всё…

– Он полюбил тебя тогда, – громче повторила Нестерова, вглядываясь мне в лицо.

– Хорошо, хорошо, – проговорила я, выставив вперед руки. – Пусть полюбил. Это сейчас не важно. Лучше скажите, вы знали про остальных девочек?

Она судорожно вздохнула, и я поняла – женщина не здорова. Она тоже была больна, больна душевно и не осознавала этого.