– Жди в машине, – распорядился Ленька и вернувшись ко мне, заметил весело, – не судьба. Мы правда собирались выезжать..

И мы поехали в мой родной город. Почти всю дорогу я проспала, поэтому мне показалось, что доехали быстро, хотя дорога заняла больше четырёх часов.

Жена маньяка жила в двухэтажном, готовящемся к сносу бараке из почерневших брёвен с удобствами во дворе. В нём действовала система коридорного общежития – длинный, захламлённый и темный коридор тянулся вдоль всего дома, по обеим сторонам его была разбросана куча разномастных дверей. Пахло сыростью, по углам буйным цветом цвела плесень. Детские коляски вдоль стен мирно соседствовали с издающими неповторимые миазмы мусорными пакетами. Навстречу нам попалась толстая кошка и посмотрела на нас как на инопланетян.

– Её может дома не оказаться, день ведь рабочий, – почему-то шепотом предупредила я.

– Подождём, – пожал Лёнька плечами, и, сориентировавшись в хитросплетении номеров на дверях (которые, развешивал, похоже, какой-то чудак, так как после тройки сразу шла восьмёрка, а следом почему-то – двадцать четыре), постучал в нужную.

Открыли нам сразу, будто всё время стояли у порога, в ожидании, что кто-нибудь навестит.

– Нестерова Любовь Георгиевна? – бодро и уверенно осведомился Чернов, голосом, которым в кино обычно разговаривают положительные милиционеры.

– Да, – ответила бесцветная женщина и посторонилась.

Нашему приходу она не удивилась – не спросив, кто, откуда, впустила внутрь и встала посреди чистой, бедно обставленной комнаты.

Хозяйка, как и её жилище, производили тягостное впечатление: казалось, в её доме, как и в её глазах, навсегда поселилась беда.

Худая – болезненно худая женщина, заморенная, седая, с чёрными кругами вокруг выцветших, блеклых глаз. Она не была старой, нет, и морщин на лице немного – лет пятьдесят пять, не больше, но глаза выдавали, что жизнь ей выпала нелёгкая и в жизни этой немало пришлось пострадать – была в её лице какая-то тоскливая безнадежность и смирение, свойственная людям много перенёсшим и много повидавшим на своём пути.

Так и не дождавшись вопросов, Лёнька пояснил:

– Мы по поводу вашего… мужа.

– Я поняла, – бесстрастно ответила она, – сюда по другим поводам и не ходят. Только долг за коммуналку выбивать, но у них машины попроще будут. Хотя, скоро, наверное, и на такие заработают.

– Мы хотели узнать, – начал Лёнька, но женщина вдруг открыто посмотрела мне в лицо и грустно улыбнулась:

– Здравствуй, Ирина. Пришла, значит.

– Пришла, – согласилась я. – Вы первая, кто меня узнал.

– Как не узнать? Он тобой бредил. С ума сходил. Все эти пятнадцать лет.

Я молчала, не зная что на это сказать, а Лёнька потихоньку начал задавать вопросы:

– Вы ждали его?

– Ждала.

– Он не пришёл – и вы забеспокоились.

– Да.

– Почему из тюрьмы не встречали, ведь знали дату освобождения?

– Он не велел. Сказал, сам вернётся, только одно дело закончит.

– Вы знали, куда он пойдёт?

– Знала, – с вызовом посмотрела она. – Конечно, знала – и поехала за ним. Бродила по городу, ждала, искала. Думала, может, наткнусь. Куда там? Такой большой город… Столько людей… Я ведь не знала, Ира, где ты живёшь. Всё ждала, ждала. Ночевала на вокзале, по справке узнала адрес – ты даже фамилию не изменила. Ходила, смотрела за тобой – его всё не было. И я испугалась. Он должен был быть где-то рядом, должен быть, понимаешь? И тогда я пошла в прокуратуру. Рассказала, как есть… Пусть его найдут, живого, мёртвого – хоть какого. Пусть найдут и этот бред, наваждение длинною в жизнь закончится, наконец. Я всё честно рассказала следователю. Как его? Ушастенький такой капитан…

– Мигуля, – подсказал Лёнька.

– Да, Мигуля, – кивнула она, вытерев платком совершенно сухие глаза.– И слёз вот нет, – посетовала она горько, – выплакала уже все слёзы, кончились, по капле ушли. Да, Мигуля его фамилия. Молоденький такой, но добрый, внимательный. Обещал помочь. Ждите, говорит. Вот и жду. Я ему всё отдала. Фотографии, письма.

– Какие письма? – насторожился Лёнька.

– Из колонии, – пояснила Нестерова. – Знаете, ведь он очень много писал. Обещал вернуться, зажили бы по-человечески. И про тебя, Ирина, писал.

– Что про меня? – побелела я.

– Что ты – другая. Особенная. Не такая как все. Что он очень хотел бы снова тебя увидеть: твои глаза – женщины-ребёнка, ручки маленькие-маленькие, а такие сильные, – по памяти цитировала она, прикрыв лицо рукой. – Писал, что косичка у тебя тоненькая и белая, а взгляд, как у ангела – голубой, чистый, серьёзный…