Отношения наши Чернов стремился сохранить в том же русле – ровные, почти дружеские, лишь слегка разбавленные его многозначительными шуточками и намёками. Будто и не было тех его откровений в больнице, и головокружительно-жарких поцелуев, и неприкрытой ревности, и почти хозяйской защиты. Но кого он пытался обмануть? Мы оба знали, что рано или поздно окажемся в одной постели, либо перегрызём друг другу глотки. Электричество всё чаще и чаще промелькивало между нами; напряжение временами становилось столь сильным, что казалось, ударит гром. Ни думать о чём-то, ни обсуждать ничего серьёзного не хотелось; хотелось просто быть с ним, говорить неспешно, разглядывать, когда он стоял рядом и делал что-то совершенно обычное – варил кофе или резал хлеб. В такие минуты он, ежась под моими взглядами, играл дурачка: шутил, подкалывал, привлекал меня к ненавистной домашней работе, ненавязчиво выводил на откровенность. Терпения ему было не занимать и на мои провокации в виде расстёгнутой пуговицы на кофточке или чуть более обычного оголённых ног он почти не реагировал, только иногда, если уж совсем припекало, тихо просил: «Пойди погуляй». Я послушно уходила в другую комнату, гадая: чего он ждёт. А он, успокоившись, как ни в чём не бывало, звал назад.

Он безупречно себя контролировал, так безупречно, что я вдруг решила – будь что будет и, улучив момент, когда он варил кофе, подошла со спины и прижалась к нему всем телом. Он медленно развернулся и очень серьёзно посмотрев мне в глаза, осторожно поцеловал. Не знаю, что я должна была почувствовать, но чувствовала только, что внутри у него клокочет вулкан. Я ответила на поцелуй – может быть глупо, может быть неумело – как могла, но то, что произошло с нами в больнице, вдруг вернулось – он задышал резко, прерывисто, поцелуй стал жарким и он подсунул мне под ягодицы ладони, притянул к себе, показывая, как возбуждён. Башню у меня сорвало окончательно – я подалась вперёд, вцепилась ему в плечо одной рукой, а другую – всю пятерню – засунула за ремень его джинсов. Он сдавленно охнул и выпалил мне в лицо:

– Полегче! Я и так не могу…

Что он там не может – я выяснять не стала. К чёрту стыд! На кону – целый мир и, теряя рассудок от собственной смелости, как будто наблюдая за собой со стороны и удивляясь – я ли это? – я принялась торопливо сдирать с него рубаху. Он помогал, не отрывая от меня губ, навалясь всем телом, уложив прямо на стол – как в плохих порнофильмах, и тяжесть его тела была желанной, необходимой, и стон, сорвавшийся с губ – непонятно чьих – его или моих, они ведь стали единым целым, и его жажда, уже неконтролируемая, передававшаяся мне с каждым движением, касанием, дрожанием рук, и посыпавшиеся от моей блузки пуговицы – всё это было уже не важно. Надвигалось что-то неотвратимое и от этого было страшно и немножко весело – он пировал сейчас, как голодающий, дорвавшийся до еды, будто путник, наконец нашедший источник, словно в последний раз – и его эмоции передавались мне.

Всё должно было случиться уже вот-вот – моя грудь уже нахально торчала наружу, не стянутая бельём, набухшая от его ласк, и он, приглушённо рыча от нетерпения, путался в моих колготках, которые его безумно раздражали, а запрет лезть за ремень его джинсов был давно уже снят и я нагло пользовалась этим, отчего он ежился и клацал зубами… Всё должно было произойти, когда в дверь позвонили – требовательно, громко – он вздрогнул и посмотрел на меня расширенными от страсти зрачками. Потом, не отрываясь, приподнял меня со стола, прижимая к себе, и ногой захлопнул кухонную дверь – она шибанулась о косяк так, что вставленное в неё стекло чуть не вылетело. Вернув меня на моё ложе, он предупредил так, будто я пыталась сопротивляться:

– Открывать не будем, – и вернулся к своему занятию.

Я откинулась назад, покрываясь от его прикосновений мурашками, но настойчивый долбёж в дверь отвлекал. Тут же зазвонил телефон – в кармане его полуспущенных джинсов и он грубо выматерился куда-то в сторону. Снаружи долбились так, будто собирались ломать, к трели его мобильного телефона подключился мой, стало ясно, что завершить начатое спокойно не удастся.

Он ещё сопротивлялся некоторое время, но, в конце концов, терпение кончилось и у него – оторвавшись от меня и ещё раз ругнувшись, он рявкнул в трубку:

– Что?

Слов собеседника я не разобрала, но голос был явно Серёгин. Серёга был не в духе. Серёга орал.

Ещё немного полежав на мне – теперь его немалый вес доставлял ощутимый дискомфорт, – Чернов выпрямился и принялся натягивать джинсы. Орущего Серёгу в трубке он отложил, взгляд при этом продолжал блуждать где-то в районе моей груди.

Я выпрямилась и нажала «отбой». Привести себя в порядок даже не пыталась, тупо наблюдая за Лёнькиными бесплодными попытками негнущимися пальцами застегнуть рубашку – каждый раз получалось кособоко, не в свою петлю, – в итоге он так и оставил, прекратив сражаться с трясущимися руками.

– Оденься, – попросил он почти жалобно, я в ответ брякнула:

– Нет!

– Малышка, я сейчас рехнусь, – выдохнул он, снова прижимая меня к себе, чтобы не видеть торчащей в распахнутой одежде обнажённой груди. Так стало ещё хуже – его тело жило отдельно от него и вовсе не собиралось прерываться, руки сами по себе полезли мне под одежду, губы нашли мои и тут снова зазвонил телефон.

Волевое усилие, которое ему пришлось предпринять, чтобы оторваться от меня было сродни насилию над личностью, но он всё же совершил его и немедленно вышел из кухни – подальше от соблазна.

Через полминуты я услышала Серёгин голос – тот был уже на пороге. Возмущался ужасно, безошибочно определив по виду Чернова, чем мы только что занимались:

– Твою мать! Я готов был уже дверь ломать! Сказали бы, что всё в порядке и спокойно трахались! Откуда мне знать, что у вас тут творится, тишина как в морге. Я уж было решил, что вы неживые тут… Молчите как трупы… Сам же сказал в девять утра выезжаем.