— Макс, взгляни, — Эрик склонился над телом с портативным молекулярным анализатором. Прибор верещал, отказываясь классифицировать образец. — Химический состав налёта не соответствует ни одному элементу таблицы. Вообще ни одному. Спектрометр выдаёт линии, которых не существует. А эти борозды… — он провёл сканером вдоль исполосованного лица. — Распределение усилий несимметричное. Пять точек захвата. Эрик поднял глаза. — Пять, Макс. Как пальцы.

Хайзен коснулся серебристого налёта. Вещество вело себя одновременно как твёрдое тело и как жидкость — подобно ртути, но с совершенно иной вязкостью, иной логикой. От прикосновения частицы дрогнули и мгновенно впитались в кожу его пальцев, оставив лёгкое покалывание, будто под ноготь загнали слабый электрический ток.

Разумный человек отдёрнул бы руку. Хайзен наклонился ниже.

— Он тёплый, — прошептал профессор, сверяясь с термодатчиком. — Тридцать шесть и четыре. Ты понимаешь? Пластик. Тридцать шесть и четыре. Идеальная температура человеческого тела.

В его голосе звучало благоговение — то самое, с которым учёный понимает, что карта проверенных теорий закончилась и дальше начинается белое пятно с надписью «здесь водятся чудовища».

— Мы не просто переместили объект в пространстве, — медленно произнёс он, поднимая взгляд на Эрика. — Мы отправили его куда-то. Туда, где действуют иные физические законы. И где, возможно, есть кто-то, кому стало любопытно.

Эрик хотел ответить, но анализатор в его руках вдруг издал новый сигнал — не тревожный, а озадаченный, если приборы вообще умеют звучать озадаченно.

— Инородное включение, — он повернул экран к Хайзену. — В грудной секции. Что-то впаяно в оплавленный пластик. Металлокерамика и… органика? Макс, этой штуки не было в манекене, когда мы его отправляли. Она прибыла оттуда.

Пинцетом Эрик извлёк из обугленной груди Юры предмет размером с ноготь — микроскопический фрагмент платы с высокоорганизованной кристаллической структурой, оплетённой нитями чего-то, подозрительно похожего на нервную ткань. На уцелевшем крае фрагмента различалась лазерная гравировка. Три буквы латиницей и половина четвёртой: «HEL».

Пока лаборатория внизу гудела, как разворошённый улей, Хайзен поднялся на смотровую площадку сто семнадцатого этажа Северной башни Института квантовых исследований. Ему требовалось пространство — физическое и ментальное, — чтобы вместить в сознание масштаб произошедшего.

За панорамным окном простирался Нео-Нью-Йорк 2157 года — гигантский организм из стекла, стали и световых потоков, пульсирующий даже глубокой ночью. Небоскрёбы-шпили, увенчанные модулями экологического контроля, уходили в искусственное небо купола. Зеркальные грани отражали неон, создавая иллюзию бесконечности, города, вложенного в город. Внизу, на десятках уровней, текли транспортные артерии: антигравитационные аэрокары неслись разноцветными потоками, как светящиеся кровяные тельца в венах мегаполиса. Между башнями вились пешеходные галереи, сплетаясь в трёхмерный лабиринт, а воздух был перенасыщен голограммами — реклама, новости, предупреждения, чужие лица размером с дом.

И надо всем этим — купол. Исполинская скорлупа из сверхпрочного композита, возведённая после Великой Климатической Катастрофы. Граница между искусственным раем и выжженными пустошами, где атмосфера убивала за минуты.

Глядя на этот муравейник вечного движения, Хайзен ощущал знакомую отстранённость. Миллионы крошечных фигурок внизу жили своими драмами, любили, ссорились, опаздывали на работу — и ни одна из них не подозревала, что несколько часов назад на сто двенадцатом этаже этой башни человечество впервые постучалось в дверь, которую, возможно, не следовало трогать.

Технология «Януса» могла дать людям всё: новые территории, неисчерпаемые ресурсы, само пространство как транспортную сеть. Но у любой достаточно продвинутой технологии есть теневой близнец. Телепортация в руках военных корпораций превращалась в оружие, против которого не существовало защиты. Именно поэтому Хайзен настоял на тотальной секретности: даже директор Института знал лишь общие контуры проекта. Секретность душила финансирование, зато позволяла спать по ночам. Точнее, позволяла бы — если бы Хайзен спал.

Он достал из кармана халата старую бензиновую зажигалку — латунную, потёртую до тусклого блеска, с полустёршейся гравировкой чьих-то чужих инициалов. Крышка откинулась с сухим щелчком. Колёсико, искра, ровный язычок пламени. Щелчок — темнота. Курить Хайзен бросил двадцать лет назад, а вот привычку разговаривать с огоньком так и не победил.