— Личный протокол. Если я не выйду на связь через сорок восемь часов — передай Эрр’Шайну пакет «Янус-прим» из моего защищённого раздела. Там всё: данные, координаты, выводы. И… — я запнулся, — передай ему лично от меня: он был прав тогда, на балконе. В любой вселенной.

Пауза. Та самая, которой у машин не бывает.

— Принято, профессор, — сказал соборный голос. — Пакет поставлен на таймер. — И, когда я уже решил, что это всё, Гелиос добавил четыре слова, которых не было ни в одном его протоколе: — Вернитесь до срока, пожалуйста.

Лира активировала устройство. Вокруг нас соткалось мерцающее поле; кабинет, рассвет, город — всё поплыло, растворяясь.

Последним, что я увидел в родном мире, были два светила над Сидера-Прайм, скрещивающие лучи, — и на самом краю растворения мне почудилось, что тени от них легли неправильно. Не двойные.

Тройные.

Переход через устройство Лиры не был похож ни на что из моего немалого опыта. Ни боли, ни растяжения, ни слепящего мига всезрения — мы просто вышли из мира, как выходят из воды, и оказались в сером.

— Квантовая пена, — сказала Лира; голос её звучал здесь странно, приходя сразу со всех сторон. — Пространство между реальностями. Тут нет времени в привычном смысле. Нет материи. Только информация и потенциальность: всё, что было, есть и может быть, — в суперпозиции.

Серое не было пустым. По периферии зрения мерцали огни — далёкие и близкие одновременно, — и среди них я различал неподвижные точки. Те самые. Не ветвящиеся. Только теперь они не прятались на краю восприятия: они стояли вокруг, вежливо поодаль, как смотрители в музее.

А потом я ощутил их.

Не Наблюдателей — других. Восемь тёплых искр где-то в глубине серого: спящих, целых, бережно хранимых, как хранят образцы в криокамере. Восемь. Я рванулся к ним всем существом — и Лира удержала меня за предплечье:

— Не сейчас, профессор. Мы не сможем их взять — и не сможем вернуться, если попытаемся. Мать говорит: резерв не грабят. Резерв выкупают. — Она потянула меня дальше. — Идёмте. Нас ждут.

Серое уплотнилось, свернулось, обрело стены, свет, запах — и мы вышли в лабораторию.

Я узнал её мгновенно, хотя никогда не видел вживую: та самая, из вспышки в промежутке, из чужих воспоминаний после касания ладоней. Латаное оборудование, собранное из обломков трёх эпох. Разводы на стенах — шрамы выцветшего мира. Резкий белый свет, который здесь берегли, как хлеб.

И люди. Полтора десятка человек в потёртых халатах, замерших при нашем появлении, — худых, усталых, живых. Я стоял перед ними в рептилоидном теле, трёхметровой тенью из их худших легенд, и ни один не отшатнулся. Они знали, кто я. Они ждали.

Из-за центральной консоли навстречу нам вышли двое.

Женщина — немолодая, седеющая, с тёмно-янтарными глазами и той стремительной пластикой, которую не гасят годы. Лира Сефрис-старшая улыбнулась дочери:

— Ты справилась. Я знала, что ты его найдёшь.

А рядом с ней стоял он.

Вблизи, во плоти, без экранов и линз между нами. Седой почти добела. Худой, с руками в шрамах от ожогов и морщинами, разбегающимися от глаз, — постаревший на десять лет за пять. Максимилиан Хайзен смотрел на меня снизу вверх — я забыл, насколько рептилоидное тело выше, — и в его глазах я читал всё то, что чувствовал сам: невозможность, узнавание, головокружение встречи с зеркалом, которое дышит.

— Значит, правда, — произнёс он. Голос был мой — старый мой, из первой жизни, с хрипотцой, которой я не помнил. — Ты существуешь. Не эхо. Не проекция. Полноценное сознание.

— Как и ты, — ответил я. — Вопреки моим лучшим усилиям.

Это была страшная фраза — и единственно честная. Он не отвёл взгляда:

— Я знаю, что ты сделал. Я сделал бы то же самое. Я и делал то же самое — просто мой рычаг оказался слабее. — Он помолчал. — Пять лет я ненавидел тебя, ящер. Потом восстановил хронологию по обрывкам, посчитал твою математику и понял, что ненавижу собственное отражение за то, что у него длиннее руки. Глупое занятие. Я бросил.

Он протянул ладонь — пятипалую, в шрамах. Я осторожно сжал её четырёхпалой. Рукопожатие через пропасть, которую не измерить.

И в момент касания в его свободной руке блеснуло латунью.

— Держи, — сказал он, вкладывая мне в ладонь зажигалку. Ту самую: потёртая крышка, полустёршиеся чужие инициалы, тридцать восемь… нет, теперь сорок три года чужой памяти. — Мир восстановил её вместе со мной — до царапины, представляешь? Видимо, счёл частью комплектации. — Он усмехнулся моей усмешкой. — А у меня такое чувство, что дальше она нужнее тебе. Считай это… передачей вахты.

Я щёлкнул крышкой. Колёсико. Искра. Ровный язычок пламени — первый огонь, который я держал в этой руке.

— Один вопрос, — сказал я, глядя на пламя. — Пять лет он не давал мне покоя. Что ты помнишь? С какой точки тебя… восстановило?

Хайзен помолчал. Лицо его на мгновение постарело ещё на десять лет.