Ночью, оставшись один в кабинете, я зарылся в данные костюма. Почти всё лежало в норме — кроме одного датчика, поймавшего в интервале задержки всплеск энергии с невозможным спектром: излучение не совпадало ни с одной известной сигнатурой нашего мира. Зато — я прогнал сравнение трижды, не веря глазам, — на семьдесят процентов совпадало с фоновым паттерном, который Гелиос тридцать пять лет считал шумом.
Размышляя над этим, я машинально открыл верхний ящик стола — тот, где хранились вещи, не имевшие инвентарных номеров. Герметичный пенал с Семенем Древних, пять лет тёплым вопреки термодинамике. И шкатулка с кристаллом.
Кристалл я нашёл через месяц после стабилизации, разбирая личное хранилище Грюберга — своё собственное хранилище, полное вещей, которых не помнил. Продолговатый, с тёмными органическими вкраплениями, с лазерной гравировкой по грани: «ВСЕЛЕННАЯ-2. ПРОТОТИП-НОЛЬ». Прототип квантового стабилизатора, созданный мной тридцать пять лет назад — за годы до того, как я узнал, зачем он мне понадобится. Все эти годы кристалл лежал мёртвым.
Сейчас он пульсировал.
Слабо, глубоко — в такт записанной аномалии. И в такт ему, я почувствовал это сквозь герметик пенала, пульсировало Семя: две искры, перемигивающиеся через ящик стола, как сигнальные огни на разных берегах.
Я взял кристалл в ладонь — и, повинуясь импульсу, идущему не из головы, перевернул его. В основании, замаскированный под естественную грань, обнаружился крошечный отсек. Пальцы — не мои, грюберговские, тридцатипятилетней памяти — открыли его одним движением.
Внутри лежал чип. Миниатюрный носитель, чья архитектура не принадлежала миру рептилоидов.
Я подключил его через адаптер, и экран заполнился строками — мой почерк мышления, мои формулы, рабочий журнал «Вселенной-2». Большую часть записей я уже знал по архивам. Но между знакомыми файлами лежали фрагменты, которых я не помнил, чтобы писал. С пометкой «СТРОГО КОНФИДЕНЦИАЛЬНО. НЕ СИНХРОНИЗИРОВАТЬ С ГЕЛИОСОМ».
«Дополнение 47. Я больше не могу считать „Вселенную-2“ симуляцией. То, что я создал, — полноценный мир с собственными законами и сознающими существами. Если они обрели подлинное самосознание, отключение системы будет равносильно геноциду. Я думал, что строю модель. Я построил ответственность, которой не вынесу».
И последняя строка дополнения — короткая, вдавленная в носитель с такой силой, что читалась как крик:
«Никому. Особенно — ему».
Ему. Не синхронизировать с Гелиосом. Тридцать пять лет назад я уже не доверял собственной машине — и спрятал от неё правду в кристалле, а кристалл в сейфе, а сейф в забвении.
Что же я знал тогда — такого, что предпочёл забыть?
— Профессор Грюберг?
Я вздрогнул и погасил экран. В дверях стояла Лира Сефрис — в этот час, когда башня давно опустела, — с тонкой папкой отчётов и плоской металлической коробкой под мышкой.
— Данные по вашей телепортации, которые вы запрашивали, — сказала она, проходя в кабинет с уверенностью, которой не полагалось сотруднице третьего месяца. — И ещё кое-что. Нашла в архивах, разбирая старые фонды. Подумала, вам будет интересно.
Она поставила коробку на стол. Старый металл, выцветшая маркировка. Я наклонился — и оба сердца пропустили такт.
«ПРОЕКТ ТЕСЛА. 2127 ГОД».
Земная датировка. Человеческое летоисчисление — на коробке из рептилоидного хранилища.
— Что это? — спросил я как можно ровнее, открывая крышку.
Внутри, в ложементе из истлевшего уплотнителя, лежал прибор: нечто среднее между компасом и астролябией, с тремя циферблатами и веером тонких антенн. Материалы, сплавы, сама эстетика сборки — ничто в нём не принадлежало этому миру.
— Согласно сопроводительной записи, — сказала Лира, — прибор был конфискован у лаборанта во время инцидента тридцатипятилетней давности. Того самого, который создал… альтернативную реальность. — Она выдержала паузу ровно такой длины, чтобы я успел услышать всё несказанное. — Если я верно понимаю схему, это квантовый детектор фазовых сдвигов. Он чувствует малейшие колебания в структуре реальности. Возможно, поможет вам разобраться с аномалиями, которые вы наблюдали.
Я медленно поднял на неё взгляд:
— Откуда вы знаете об аномалиях? Об этом не сообщалось никому.
Лира чуть склонила голову набок, и в её тёмно-янтарных глазах мелькнуло то самое — знание, слишком глубокое для её видимого возраста:
— Когда достаточно долго работаешь с квантовыми системами, профессор, начинаешь замечать закономерности. Телепортация всегда оставляет следы. — Она направилась к выходу и у самой двери обернулась: — А ваши следы ведут в очень интересном направлении. Если понадобится помощь с модификацией «Телепорта» — я умею молчать. У нас это семейное.
Дверь закрылась. Я долго смотрел ей вслед, потом на прибор, потом снова на дверь. «Конфискован у лаборанта во время инцидента». У какого лаборанта? В моей лаборатории тридцать пять лет назад не было никого с человеческой технологией в кармане.
Или был — и это тоже стёрли?